Формальность. Семён Грила

Рассказ идёт почти сплошной прямой речью: реплика — атрибуция — реплика, а строки от автора только двигают сцену. Описаний мало, и каждое умещается в одну-две фразы: портрет Липского «Он был высокий, тощий и молодой», ожившее вдруг пространство аэропорта («Аэропорт работал. Взлетали и приземлялись самолёты. Люди проходили контроль»), пейзаж у дома в финале. Кто эти трое и откуда — не сказано ни разу: на прямые вопросы Бегемот отвечает не-ответами — «Оттуда» с кивком в сторону гор, «Мы те, о ком не надо знать никому», «Наша миссия не конфликтная». К кому они летели, выясняется только в последних абзацах, и это единственное, что рассказ о них сообщает.

Разговор про допуск переворачивается дважды. Сначала Ласточка клеит Липскому пластырь и обещает смерть через полчаса без противоядия — и тот объясняет, что площадки нет вовсе: «Здесь нет ничего, кроме пустыни», координаты наведённые, квантометр — ловушка. Потом Бегемот видит, что Липский больше не дышит, и пересчитывает: тот сказал, что захватил их за пятьсот километров отсюда, а взлетели они за двести — значит, и это ложь, а Липского «поставили как витрину». Свисток нажимает кнопку на ящике, и к троим выходит тот самый первый пограничник — с извинениями и «добро пожаловать». Дальше они добираются по бумажной карте до дома, который «такой, как описывал Пришелец»: пейзаж сходится весь, нет только самого Пришельца, кругом валяются обрезки металла и стоит странный запах. Три мысли, которые никто не произносит вслух, кончаются решением Свистка включить генератор смыслов. «Вообще ничего не стало. Только вакуум бытия и три души, висящие в нём» — а просьба вернуть Пришельца так и остаётся невысказанной: «И сказали бы, если бы это имело смысл».