Мавзолей-2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Для того, чтобы можно было хорошо жить в этом мире, надо понимать его нереальность».

— Толстой Лев, 72 года, 1900 г.

Начало двадцатого века. Весело, задорно в столицах. Знать гуляет, богема творит, рабочие зарождаются. Капитализм поднимает голову. Спекуляции на биржах. Ананасы в шампанском. Все хорошо. Витрина. А за ней…

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Распутин
• Николай II
• Алексей, наследник
• Троцкий
• Ленин
• Юсупов
• Керенский
• Столыпин
• Горький
• Савинков
• Савва Морозов
• Андреева
• Гапон
• Константин, вел. кн.
• Кшесинская
• Немцы
• Англичане

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Ресторан. Вечер. После театра публика, разгоряченная буфетами и талантами актрис, продолжает гулять тут. Входит Распутин. В кафтане, бороде и взгляде. Видит Феликса Юсупова.

Распутин. Вот ты, шельма! Опять акции уронил, и я банкирам задолжал.

Юсупов. Ты России задолжал, пьяный идиот.

Распутин (оглядываясь на музыкантов). А назло тебе, козлу, я вам Ленина рожу.

Пляшет, раскинув руки. Музыканты мнутся.

Распутин. Играйте!

Музыканты начинают играть. Какофония. Юсупов кидается на Распутина, душит. Все смеются.

Керенский. Ну полно вам, господа. Едва начали дела проворачивать, Думу завели, биржи, банки вздохнули, а вы! Ну право. (Вытирает руку салфеткой.)

Юсупов. Утоплю его все равно.

Распутин. Революция будет, увидишь.

Юсупов. Ты идиот.

Распутин. А ты дурак, все дворцы твои отберут, ты уедешь, убежишь отсюда.

Юсупов. Убью!

Гонится за Распутиным. Распутин прячется на кухне.

Керенский. А мы тут между прошлым и позапрошлым застряли. (Показывает на дуэлянтов.)

Остальные озабоченно переглядываются.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Капри. За столом Савва Морозов, Горький, Мария Андреева, Ленин, Троцкий. Обедают.

Морозов. Может, еще вина?

Андреева. А не хватит вам уже?

Морозов. Так я вам хотел.

Горький. Давай еще возьмем, вон революционеры приуныли совсем.

Ленин. Ничего подобного, мы веселые и бодрые. Скажи им, Троцкий.

Троцкий. Да, а если денег дадите, тогда веселью нашему не будет конца.

Андреева. Даст. (Обращаясь к Морозову.) Дашь?

Морозов. Почему не дать, дам. Вон они какие молодцы.

Ленин. Спляшешь тогда, Лев Давыдович?

Троцкий (смущенно). Я не умею.

Ленин. Пляши, я говорю!

Троцкий встает и начинает неуверенно выделывать коленца.

Ленин (хлопает). Давай еще, еще быстрей! Троцкий, запыхавшись, садится. Все смеются.

Горький. Хороший ты, Давыдыч, человек. И идейный, и злой. Жаль, что еврей.

Троцкий. Я добрый, я не злой.

Горький. Я знаю твою доброту. (Щурится на солнце.)

Андреева встает и уводит Савву.

Горький (им вслед). Вот сука!

Ленин (смеется). Кто?

Горький. Да все вы.

Встает, опрокидывая стул, и уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Квартира. Такие бывают для встреч. Столыпин разговаривает с Георгием Гапоном.

Столыпин. Георгий, твоя задача показать толпу — и всё. Понял?

Гапон. Я страдалец за рабочих. Ты просишь чего у меня? Что дашь мне?

Столыпин. Экий ты остолоп, Георгий. Я даю тебе деньги на твои приюты и столовые. Ты выводишь людей на улицы. Зачем — тебя не касается. Это понятно?

Гапон. Душа моя! Яснее некуда. Ты не сомневайся, всё будет в лучшем виде. (Видит графин в буфете.) Можно мне наливочки?

Столыпин. Пей и пошел вон.

Гапон (встает, идет к буфету, открывает, наливает, пьет). Премного благодарен. (Уходит.) Столыпин сидит в кресле, смотрит на рюмку, оставленную Гапоном. Потом встает и закрывает дверцу буфета. Качается на каблуках, кашляет, потирает ладони, идет к окну.

Столыпин. Весна.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Посольство Германии. Двое. Сидят у камина. Им подают напитки. Один худой, невысокий, лысый. Второй блондин, слегка полноват. Первый выглядит моложе, второй кажется старшим по званию.

Первый. Итак, мы, как всегда, в тупике. Кому помогать? Кому мешать?

Второй. Мне один человек недавно рассказал, что есть около здешней тайной полиции человек, ищущий контактов с такими вот, как мы.

Первый. А мы какие?

Второй. Мы иностранцы. (Улыбается.)

Первый. А, понятно.

Второй. Так вот о чем я подумал: нам, наверное, не стоит сейчас сильно активничать. Пусть британцы играют первым номером.

Первый. Я вас понял. Будем наблюдать.

Второй. Внимательно.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Британское посольство. Двое сидят у камина. Один и второй, как два брата-близнеца, похожи. Невысокие, круглые, гладко выбриты, глаза навыкате. Курят сигары и пьют виски.

Первый. Чудовищная погода.

Второй. Такой город.

Первый. Не кажется ли вам, что немцы стали слишком активны в нашем огороде?

Второй. Кажется.

Первый. Что будем делать?

Второй. Как всегда — шельмовать. Подкинем во дворец пару идей по поводу опасности Германии для устойчивости монархии.

Первый. Что у вас есть?

Второй. Агент охранки.

Первый. Охранки?

Второй. Вы недостаточно погружены, мой друг. Погружайтесь.

Первый. Постараюсь.

Второй. Так вот, он — идеальный кандидат. Он всё сделает, а потом на него всё и повесим.

Первый. Как?

Второй. Дадим наводку премьер-министру, что организуется покушение.

Первый. С размахом работаете.

Второй. Стараемся. (Звонит в колокольчик.)

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Где-то во дворце императора Николая II. Царь принимает своего премьер-министра.

Столыпин. Кабинету Вашего Величества нужно больше полицейских функций. Мы переустраиваем не только хозяйственный механизм, мы реформируем всю страну. И на этом пути много глупости, разгильдяйства, саботажа. Отсутствует элементарная дисциплина. Все начинания вязнут в волоките и рутине.

Царь. Вы слишком будоражите общество. Мне постоянно говорят об угрозах, исходящих от вас. Вы наказываете людей. Многие недовольны.

Столыпин. А как иначе заставить их действовать.

Царь. Вы тянете одеяло на себя. Вы же не один. Разве полиция не справляется? Разве департамент не старается? Не выявляет?

Столыпин. Слабо. Слабо! Дайте мне больше полномочий.

Царь (хмурится, недовольно стучит по столу). Я подумаю, а пока ступайте.

Столыпин встает, кланяется. Царь смотрит на закрывшуюся за ним дверь. Вздыхает. Подходит к окну. Дергает раму. Пытается открыть. Затем просто смотрит в окно.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Особняк Кшесинской. Вечер. Салон. Томные дамы и строгие кавалеры. У окна стоит хозяйка и разговаривает с неким господином.

Кшесинская. Вот ведь всё пойдет прахом, а я буду всегда.

Господин. Куда это вдруг тебя так понесло, Матильда?

Кшесинская. Мои танцы будят.

Господин. Твои танцы развращают.

Кшесинская. Разврат лучше вашей этой революции.

Господин. Это почему же? Мы пытаемся…

Кшесинская. Вы навязываете, а я просто стелю.

Господин. Ты кажешься умнее, чем есть.

Кшесинская. Это свойство власти.

Господин. А ты власть?

Кшесинская (поеживаясь). Конечно. И пойдем выпьем чего-нибудь, что-то зябко.

Господин, в котором угадывается Савва Морозов, идет за ней и думает, что Андреева не хуже. А впрочем, ерунда какая. Он машет рукой: я догоню.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Париж. Бульвар. Скамейка. Сидят двое и смотрят, как играют в петанк.

Горький. Ты погоди, ты не спеши.

Савинков. А я и не спешу. Это ты спешишь выгораживать Ленина. И еще удивишься.

Горький. Справедливости не существует, это придумали моралисты, имеющие доход. Те, кто выживает каждый день, не нуждаются в морали.

Савинков. Как ты заговорил! Раньше, помню, ты был добрее.

Горький. Доброта порочна, только механизм позволяет существовать.

Савинков. Ну что ж, значит, так тому и быть. А все-таки люди на бульваре чище твоих революционеров, захватчиков власти.

Горький. Не изображай жертву. Ты не жертва, ты запутавшийся в себе хороший человек.

Савинков. А ты запутавшийся в себе плохой. Нет, плохо распутавшийся хороший человек.

Горький. Красиво говоришь. (Щурится на солнце.)

Савинков. Ты как мартовский кот, но без цели.

Горький. Хватит с меня твоих метафор.

Оба смеются.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Где-то в проходных дворах стоят двое. Рядом, но не напротив. Говорят, не глядя друг на друга. Азеф и Гапон.

Азеф. Так и сказал?

Гапон. Буквально.

Азеф. Что собираешься делать?

Гапон. Дать ему, чего он хочет.

Азеф. А потом?

Гапон. А потом либо он убьет меня, либо кто-то убьет его.

Азеф. Полагаешься на случай?

Гапон. Считаешь, я слишком самоуверен?

Азеф. Ты могуч.

Гапон. Я страдаю за рабочих. Они же как дети, всему верят. Я их пытаюсь защитить.

Азеф. Знаю-знаю. Когда все будет это?

Гапон (пожимает плечами). Скоро.

Азеф. Предупредишь?

Гапон. А для чего тебе?

Азеф. Помогу.

Гапон. Чем?

Азеф. С народом, маршрутом и вообще с порядком.

Гапон (недоверчиво). Да?

Азеф. Не веришь?

Гапон. Не особо.

Азеф. И правильно делаешь.

Фигуры растворяются в темноте.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Азеф и Савинков бурно спорят, стоя на набережной.

Азеф. Морозов и Столыпин идут на смену нынешнего режима, власть царя слаба, империя рушится.

Савинков (морщась). Очень громко. Есть что-то по существу?

Азеф. Столыпин хочет чрезвычайных полномочий и будет поднимать беспорядки.

Савинков (озабоченно). Это точно известно?

Азеф. Абсолютно достоверно. А Морозов обещал финансирование большевикам, а вы же знаете, какие они сволочи.

Савинков. Как-то слишком кучно пошло. Что предлагаешь?

Азеф. Вы же сами говорите — слишком кучно. Предлагаю разряжать. Мораль? Мораль требует жертв.

Савинков. Я подумаю.

Азеф. Не тяните.

Савинков уходит, не оборачиваясь.

СЦЕНА ПЯТАЯ

В комнате наследника Алексея. Царь и Алексей играют в шашки. Там же Распутин.

Николай. Не поддаюсь я. С чего ты взял?

Алексей. Всегда поддаешься, почему сегодня нет.

Николай. Никогда.

Алексей. Да ладно, папа.

Распутин. Убирай Столыпина. Проклянет тебя народ, если оставишь.

Николай. Нигде от вас, радетелей, покоя нет, один за другим против третьего свое пропихивает. Надоели вы мне все одинаково.

Распутин. Уберешь?

Николай. Нет.

Распутин. Ну смотри.

Алексей. Папа, ну походи!

Николай. Прости. (Делает ход.)

Распутин. Вот-вот, всегда «прости» — и никаких движений.

Николай. Пошел вон. Распутин уходит. Алексей смотрит на царя. Царь смотрит на доску.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Дворец Юсупова. Кабинет Юсупова. Входит секретарь.

Секретарь. Тот человек пришел.

Юсупов. Пригласите.

Секретарь открывает двери, входит Азеф.

Азеф. Спасибо, что приняли быстро. Я, собственно, с короткой вестью и вопросом.

Юсупов. Слушаю.

Азеф. Вскоре произойдут два события, а хотелось бы, чтобы произошли три.

Юсуфов. Вы меня интригуете.

Азеф. Столыпин рвется к власти, давит на царя, собирается вывести народ на улицу. Распутин, в свою очередь, требует от царя уволить премьера.

Юсупов (не моргнув глазом). И?

Азеф. Не прозевайте, князь. Счастливый случай идет вам в руки.

Юсупов. Неужели?

Азеф. Точно вам говорю.

Юсупов. Спасибо за визит.

Азеф. Вы знаете, как меня найти.

Юсупов отворачивается, Азеф уходит.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Савва Морозов в Париже, в кафе, с Горьким. Горький пересказывает разговоры с Савинковым. Пугает.

Горький. Ты пойми, дорогой мой человек, они могут убить тебя. Ты даешь деньги РСДРП, это их раздражает. Они считают устранение обычной частью процесса построения более честного общества.

Морозов. А что ты советуешь делать? Может, спросим душечку нашу, она лучше нас разбирается в этих революционерах.

Горький. Она сейчас придет и спросим, но помяни мои слова, помяни потом.

Морозов. Я тебя слышу, но ты лицо необъективное, к тому же писатель, у тебя образы на уме, буревестники всякие. (Смеется.)

Горький (встает и целуется с подошедшей Андреевой). Как дошла?

Андреева (целуется с Морозовым). Ну как дошла, так и дошла. (Показывает голую грудь под пиджаком.)

Горький. Опять за свое?

Андреева. Скукота, все надоело, и вы в первую очередь.

Морозов. Меня убьют?

Андреева. Это вопрос?

Морозов. Да вот Алексей говорит, что убьют. А ты что скажешь?

Андреева (смотрит на Горького). Что он может знать, он же олух царя небесного, ты же его знаешь.

Морозов. Но он же не от себя говорит, он, видно, общается с кем-то из этой шушеры.

Андреева. Наплюй, он просто ревнует.

Горький встает, роняет стул и уходит, не прощаясь. Андреева смеется и берет Морозова за руку.

Андреева. Наплюй, я тебе говорю.

Морозов. Как скажешь.

Андреева. Скучно, поедем в Монте-Карло.

Морозов. Вот далась вам всем эта Ницца. (Смотрит на нее счастливыми глазами.) Ну хорошо, поедем.

Заказывают шампанское и продолжают болтать ни о чем.

СЦЕНА ВТОРАЯ

У Кшесинской. В одном из залов играет рояль. Матильда танцует. Рядом стоят Юсупов и кто-то из великих князей, кажется, Константин. Разговаривают.

Юсупов. Ну так как же будем действовать?

Константин. Да никак не будем. Департамент докладывает, что рабочее движение под контролем и у Столыпина ничего не получится.

Юсупов. А у кого получится?

Константин. Вы понимаете про власть?

Юсупов. Хотите объяснить?

Константин. Вот смотрите. Проблемы власти в отсутствии баланса. Теперь они налицо. Но режим должен быть таким, чтобы порядок восстанавливался сам, иначе режиму конец.

Юсупов. Это как?

Константин. Ну как. Распутин хочет снести Столыпина, вы — Распутина, одни революционеры других и так далее. Мы должны дать процессу двигаться самому, уничтожая некие детали, мешающие течению дел.

Юсупов. Например?

Константин. Ну вот вы, например, таскаетесь к Матильде. Почему? Хотите ее воли, так? Но она вам не помощница, и вы этого не понимаете. И тут вот я. Вам объясняю. Не сюда вам надо ходить.

Юсупов смотрит немного озадаченно.

Константин. Ходите в МХТ. Говорят, очень приличный театр, жалко — провинциальный. Но оно, может, и к лучшему.

Музыка кончилась,

Кшесинская (спешит к ним). Господа, как я рада вас видеть!

Константин. Вы божественны, как всегда.

Юсупов. Несомненно, великий князь прав. Отходит от них.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Кабинет Столыпина. Дверь открывается, входит секретарь.

Секретарь. Ваше превосходительство, поступает информация о беспорядках. Рабочие вышли на улицу. Требуют. Не расходятся. Полиция не вмешивается.

Столыпин молча слушает, потом взмахом руки отпускает секретаря.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет царя. Входит Столыпин.

Столыпин. Ваше Величество!

Николай. Садитесь. Столыпин садится.

Николай. Чего вы хотите?

Столыпин. Вот проект указа.

Николай читает и подписывает. Столыпин молчит.

Николай. Довольны?

Столыпин. Работы много, Ваше Величество.

Николай. Так ступайте и работайте.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Немецкое посольство. Разговаривают двое.

Первый. Столыпин получил полномочия.

Второй. Да неужели.

Первый. Будем докладывать?

Второй. Обязательно.

Первый. Не следует ли что-то предпринять?

Второй. Что?

Первый. Ну не знаю. Что-нибудь.

Второй. Давайте повнимательнее посмотрим на англичан. Оба смеются.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Английское посольство. Разговаривают двое, похожие как один.

Первый. Знаю.

Второй. Что делаем?

Первый. Возможно, французы подумают про Морозова.

Второй. Вы говорили?

Первый. Я думал.

Второй. Разве Морозов настолько опасен?

Первый. Упрощение, нужно упрощение. В этом театре стало слишком много актеров.

Второй. Вы правы, как и всегда.

Первый. Да ладно, на вашей зарплате это не отразится.

Оба смеются

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Ленин и Троцкий.

Ленин. Ты понимаешь, что нам придется действовать очень жестко, чтобы удержать власть? У нас не будет инерции монархии, и народ придется причесывать.

Троцкий. А чего ты вдруг?

Ленин. Да Маша волнуется, что потеряем Морозова.

Троцкий. А чего так?

Ленин. Горький.

Троцкий. Хочешь, я с ним поговорю?

Ленин. Только не убивай.

Троцкий (смеется). Они из-за пончика своего кого угодно поубивают.

Ленин. Но ты же не такой.

Теперь оба смеются.

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

Особняк Кшесинской. Не рано и не поздно. Она только встала. Входит дворецкий: приехал Распутин. Матильда удивлена, просит принять и сказать, что она выйдет через полчаса. Дворецкий провожает Распутина в одну из гостиных. Входит Кшесинская. Распутин, развалясь, сидит на диване.

Кшесинская. Григорий, чем обязана такому счастью видеть вас?

Распутин. Да ладно тебе, ненавидишь меня, как и все тут.

Кшесинская. Я — Матильда, а не все.

Распутин. Да, тело хорошее, кто спорит.

Кшесинская. Ты — черт.

Распутин. Царь дал полномочия Столыпину, не хочет его отправлять в отставку, не слушает меня.

Кшесинская. Тяжелый случай, я слышала.

Распутин. Он тебе же тоже не нравится. Жмет твоих друзей, а теперь станет совсем плохо.

Матильда (молча смотрит на него, потом почти шепчет). Я посмотрю, что смогу сделать.

Распутин (обрадованно, еле сдерживаясь). Давай, матушка, помогай.

Кшесинская. Выпьешь?

Распутин. Спляшешь?

Кшесинская. Всё, мне пора. Спасибо за визит. Всегда рада.

Распутин. Не сердись, я не всерьез.

Кшесинская. Что? Не слышу.

Уходит. Распутин чешет грудь. Берет со стола графин. Наливает. Пьет. Вытирает бороду.

Уходит.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Мертвый Морозов. Французская полиция.

Андреева. Смотрит. Опознание.

Андреева. Да это он.

Просит дать ей возможность уйти. Ее спрашивают про почерк на записке. Она отмахивается. Выходит на улицу. Идет по тротуару. Ее нагоняет Горький.

Горький. Это не я.

Андреева. Ты.

Горький. Правда не я.

Андреева. А где вы были вчера целый день?

Горький. Мы встречались, тут недалеко ездили. Приезжал Евно Азеф.

Андреева (ненавидяще смотрит на него). Кто-кто?

Горький (упавшим голосом). Азеф. Рассказывал про столкновение интересов, просил денег для Гапона. Чтобы он увел людей, не поддерживал Столыпина.

Андреева. И что Савва?

Горький. Ты же знаешь.

Андреева. Я тебя спрашиваю.

Горький пожимает плечами.

Андреева. Неужели ты убил его из ревности?

Горький. Я его не убивал. Он сам.

Андреева. Опять? Какой же ты слизняк.

Горький (закашлялся). Я, может, не шибко хороший, но я его не убивал.

Продолжают ходить вокруг квартала. Машут руками, орут друг на друга.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Какая-то забегаловка на рынке. Савенков и Азев едят щи. Пьют водку. Не кошерно, но ладно.

Азеф. Ну вы что-нибудь решили?

Савинков. Дай поесть.

Молча продолжают есть. А потом…

Савинков. Я нашел исполнителя, надо обеспечить проход и инструмент.

Азеф (облегченно вздыхает и кивает). Всё сделаем.

Савинков. Когда и где, жду от тебя варианты, потом решу.

Азеф. Морозова убили.

Савинков. Ты?

Азеф. Говорят, он сам.

Савинков. А почему сразу не сказал? А, понятно. Экая ты сволочь. Значит, мы этих орлов слегка притормозили.

Азеф. Ну типа того.

Савинков. Что дальше?

Азеф. Это вам решать.

Савинков. Ленин или Троцкий?

Азеф. Из этих если, то, конечно, Ленин. Только зачем? Шансов у него немного.

Савинков. А у кого много?

Азеф. У нас.

Савинков (наливает себе водки и пьет). Ладно, иди. Дай отдохнуть.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Какое-то помещение в театре. Кшесинская готовится танцевать. Входит Константин. Он весел.

Константин. Матильда, ты сегодня чрезвычайно хороша.

Кшесинская. Оставьте ваши комплименты, рано вы начали.

Константин. Да я всего лишь чуть-чуть. Я и не устал совсем. Вчера вечером вы были также прелестны.

Кшесинская (зло). Да, вчера у меня творилось черт-те что. Политика, политика. Чрезвычайные меры. Все только об этом и говорили. Вы что-то заигрались совсем в вашу политику. Шампанское, музыка и танцы не помогли. Все напились и погрустнели совсем. А я этого не люблю.

Константин. Ну, душа моя, что я могу. История движется прямо через нас, а мы все такие пафосные и напыщенные, ибо сознаем ответственность.

Матильда. Вы ослы и дураки.

Константин (смеется). А разве это не одно и то же?

Матильда. Ступайте к себе, вы мешаете.

Константин. Успех обеспечен.

Матильда. Идите к черту.

Константин. Вы сегодня суровая.

Кшесинская (выпрямившись). Да, я такая.

Кшесинская улыбается. Константин уходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ленин, Горький, Андреева в Вене. Сидят в кафе рядом с оперой. Ленин воодушевлен.

Ленин. Убийство Столыпина открывает двери. Мы должны вербовать сторонников, мы должны сеять, сеять и сеять.

Андреева. Вы прям агроном. (Смеется.)

Горький (он пьян). Я так рад, что все так прекрасно устроилось, ведь иногда мертвые нужнее живых.

Андреева. Поганец вы страшный, но талант: вот ведь вывернул.

Ленин. Нужны деньги.

Андреева. Деньги, деньги, деньги.

Ленин. Не мне — нам. Деньги способны перевернуть взгляды на все остальное.

Андреева. А вы не пробовали работать?

Ленин. А вы злая.

Андреева. Все так говорят.

Горький. Ну зачем вы так. Маша очень добрая. Вы ее просто мало знаете.

Ленин. Ваша правда, мало. И все-таки — где взять достаточно денег? Нужна газета и сеть.

Горький. Могу отдать в газету мой новый роман.

Андреева. Пей молча.

Горький. Да что ты в самом деле, я еще не начинал.

Андреева. Ну вот и начни.

Горький встает, роняет стул и выходит.

Андреева. Вы его извините, он очень переживает смерть Саввы.

Ленин (отворачиваясь). Мы все переживаем.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Дом где-то за городом в лесу. В доме за деревянным столом сидят трое. Савинков, Азеф и кто-то еще. Сидят в верхней одежде. В доме не натоплено, сыро. Ноябрь.

Азеф. Вы хорошо закопали?

Кто-то третий (пряча лицо). Отлично.

Азеф. Тогда ступайте.

Савинков. А ведь ты такой же подонок, как и он.

Азеф. Сравниваешь меня с Георгием? (Смеется, достает пистолет.) А вот так если? Похож?

Савинков. Очень.

Кто-то третий бьет Азефа по голове. Азеф падает на пол.

Савинков (смотрит на него без эмоций). А если так?

Азеф (меняет тон). Я только делал. Они говорили — я делал. И всё.

Савинков. Кто они?

Азеф. Их много, разных.

Савинков. Ты все расскажешь.

Азеф. Это вряд ли.

В руке у него другой пистолет, он стреляет себе в голову.

Савинков. Странный выбор. Он умер?

Кто-то третий. Похоже.

Савинков. Тогда закопай его тоже.

Встает и выходит. Кто-то третий выходит следом. Азеф встает весь в крови и, шатаясь, подходит к окну.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Юсуповский дворец. Огромный стол. На одном конце сидит Юсупов, на другом Распутин. Обедают.

Распутин. Ты просто не знаешь, что такое власть. Молокосос. А лезешь.

Юсупов. Ты моральный урод и растлитель.

Распутин. Ну что мы как в театре. Будь проще, князь. Власть не затворница, власть — река. В нее можно входить бесконечно, но остаться сухим — никогда.

Юсупов. Ты всё, что я ненавижу.

Распутин. Ну хватит, ну тут же никого нет, для кого вы ломаетесь. Все так вкусно, а вы…

Юсупов. Не лезьте больше ко двору, никогда, это приказ.

Распутин. Чей? Кто может отдать такой приказ?

Юсупов. Я.

Распутин. Ты думаешь, я проблема. А я решение. Со мной власть будет медленно тонуть, но она будет. Без меня, с такими, как ты, она быстро уйдет в другие руки.

Юсупов. Ты же говорил, что власть — река.

Распутин. Сейчас я не про власть, а про режим.

Юсупов. Ты потный и вонючий.

Распутин. Это одно и то же.

Юсупов. Что?

Распутин. Потный и вонючий. Но я могу помыться, а от глупости нет лекарства.

Юсупов. Ну хватит с меня. (Встает.) Вставай!

Распутин (сидя). Зачем? Мне и так хорошо.

Юсупов (стремительно подбегает к Распутину). Ну всё, Гриша, хана тебе.

Распутин бьет князя в лицо. Тот падает. Распутин встает, бросает на него салфетку и выходит. На улице мальчишка кричит, размахивая газетой: «Распутина убили, Распутина убили!» Город еще спит. Но горит свет во дворцах и посольствах. За городом копают могилы. Продолжается жизнь. Она, как и власть, бесконечная река. Безвременье.

Занавес

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Первая половина XIX века полна сюрпризов и сенсаций. Тайные общества, проекты реформ, слабость власти и сильные личности. Расцветает поэзия, процветают салоны. Жизнь бьет ключом, и власть едва-едва успевает попадать в такт. Но попав, дальше уже — сама-сама.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Александр I
• Николай I
• Уваров
• Константин, вел. кн.
• Пушкин
• Бенкендорф
• Сперанский
• Аракчеев
• Нарышкина
• Трубецкой
• Рылеев
• Пестель
• Муравьёв
• Талейран
• Ленин

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Кабинет Александра в Царскосельском дворце. Царь не в духе. Входит Сперанский.

Царь. Миша, давайте, наконец, разберемся, что у нас происходит. Я завален вашими записками о реформах, я со многими вашими идеями согласен. Но! Я также получаю записки Аракчеева и Бенкендорфа, где один и другой пугают меня последствиями ваших предложений. Если их реализовывать.

Сперанский. Ваше Величество, вы же понимаете суть наших расхождений. Они носят принципиальный характер. То, чего хотят эти господа, хорошо понятно. Тотального контроля и тотального надзора. И это совсем не одно и то же. Они разные, но об одном и том же.

Царь. Так что прикажете делать, Миша?

Сперанский. Пусть всё идет, как идет, а там посмотрим.

Царь. Только недолго.

Сперанский. У нас много времени и нет. Власть неустойчива, и все это видят. Либо сторонники, либо давление.

Царь. Ну что поделаешь, придется выбирать.

Сперанский. Придется.

Царь. Ладно, ступайте пока, боритесь за всё это.

Александр небрежно поддевает стопку бумаг, они разлетаются по столу. Александр смотрит с отвращением. Сперанский уходит.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Салон Зинаиды Волконской. Дым коромыслом. Шум и гам. Маскарад. Пушкин нарядился Пушкиным, а все принимают его за Онегина. Очень смешно.

Уваров (подходит к Пушкину). Ваши стихи у всех на устах, не только у дам. (Смеется.)

Пушкин. Двор меня не любит.

Уваров. Двор вас обожает. Особенно теперь. Когда ему нужна любовь общества. А общество — это вы. Значит, двору нужна ваша любовь. Видите, как всё просто.

Пушкин. Вас послушать, так у меня и проблем нет.

Уваров. Конечно, есть. Деньги, например.

Пушкин. Да. Деньги — да.

Уваров. И тут нам с вами по пути.

Пушкин. Как это?

Уваров. Побольше внимания к самодержавию как народности. Воплощение народности есть самодержавие.

Пушкин. Ну вы и жук. Я-то думал, изворотливее меня нет никого на Руси. А тут вы. Тонкий-тонкий.

Уваров. Да ладно, скажете тоже. Полно.

Пушкин (приплясывая). Да-да.

Уваров. И вот еще что: вы как-то повнимательнее с тайными обществами. Да-да, читал я. Их используют. Они как дети. И допользуют до конца.

Пушкин перестал приплясывать.

Уваров (оборачивается к кому-то, поднимает руку). Голубчик, как давно я вас не видел!

Уходит. Пушкин смотрит ему в спину.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Прием у великого князя. То ли родился кто-то, то ли женился, то ли юбилей. Весь двор тут. Разбрелись по саду. По аллее идут двое. Разговаривают.

Талейран. Граф, вы очень всё правильно говорите. Учтите только, что слабость режима слаба до определенной границы, потом следует выбор.

Бенкендорф. Вы считаете, что надо действовать как-то иначе?

Талейран. Я не знаю ничего про то, как вы действуете, я лишь хочу, чтобы вы понимали: эта нынешняя неустойчивость двора Александра влияет на всю европейскую политику. И наоборот.

Бенкендорф. Вы считаете, что надо дать случиться тому, что должно?

Талейран. Я не считаю, я лишь пытаюсь сказать, что время свалки под ковром наступает, и вы не должны стоять в стороне.

Бенкендорф. Отпустить?

Талейран (пожимая плечами). Излишняя борьба с вредителями приводит к несварению желудка.

Бенкендорф. Быть рядом?

Талейран. Идеальная позиция. Удержите режим.

Бенкендорф. Вы слишком опытны.

Талейран (поднимает бровь). Слишком? Аллея заканчивается фонтаном. Они расходятся.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет Александра I . Аракчеев доложил о состоянии дел.

Царь. А что у вас со Сперанским? Почему не можете вместе работать?

Аракчеев. Он желает невозможного.

Царь. Я приказывал вам учитывать его рекомендации.

Аракчеев. Они противоречат устоям.

Царь. Каким устоям?

Аракчеев. Вашей власти. Он пытается создавать зоны, где допускается выбор, а этого быть не должно. Есть приказ — и всё.

Царь. А как же свободное творчество масс?

Аракчеев. Эти слова появятся не скоро. Откуда вы их взяли, если позволено будет спросить?

Царь. Да вот просто оказались на языке. А что не так? Это же здорово бы было, если бы общество само…

Аракчеев. Этак вы империю развалите.

Царь. Занесло меня, похоже.

Аракчеев. Нет. Вы просто позволили себе фантазию, чтобы убедиться, куда она приведет, и посмотреть, как реагируют на нее ваши верные слуги.

Царь. Да, и я убедился, что вы не дрогнете.

Аракчеев. Никогда, Ваше Величество.

Царь. Ну хорошо, ступайте.

Аракчеев уходит. Александр запускает вдогонку нож для резки бумаг.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Салон Нарышкиной. Кто-то декламирует стихи, кто-то за кем-то волочится, кто-то пьет, кто-то третирует слуг. В глубине сидит Нарышкина, возле нее Уваров. Разговаривают.

Уваров. Вы, мне кажется, слишком эмоционально реагируете на некоторую расфокусировку институтов. Да, возможно, жандармы увлекаются. Да, Сперанский требует невозможного. Возможно, Аракчеев слишком ревностно понимает необходимое. Но это же Россия, и все само образуется.

Нарышкина (задумчиво). Вы полагаете?

Уваров. Ну конечно.

Нарышкина. Государь так устал от непрерывных забот. Столько выпало на его царствование, а хочется ведь и отдохнуть.

Уваров. Понимаю и повторяю: все образуется. Вы вот Трубецкого пореже принимайте, и все еще лучше пойдет.

Нарышкина. Вы думаете?

Уваров. Вы дарите офицерам надежду, а это лишнее. Они воспринимают все это слишком горячо.

Нарышкина. Но я же не…

Уваров (перебивает). Ни в коем случае.

Нарышкина. Я всегда в вас уверена, граф.

Уваров. А я всегда у ваших ног.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Варшава. Территория дворца великого князя Константина. На аллее парка великий князь и Аракчеев.

Константин. Вы, граф, должны понять, что государство не нуждается в вас. Это вы нуждаетесь в нем.

Аракчеев. Я служу.

Константин. К чему тогда вопросы. Император колеблется? Не давайте ему колебаться. Вы зачем еще нужны? Государство должно управляться. Строиться и подчиняться. Это понятно?

Аракчеев. Так точно!

Константин. Убирайте от него этого прощелыгу Сперанского. Бенкендорфа слушайте больше, но не верьте. Он вас еще удивит. Но он служака. Отчаянный. Люблю таких. Кого мы забыли? Уварова. Эта сука всех переживет. Если проиграете, то ему в первую очередь.

Аракчеев. Понял, Ваше Высочество.

Константин. Европа смотрит. Европа видит. Продемонстрируйте Европе стальные мускулы приказа. Плац — это наше всё. На плацу всё видно и всё показательно.

Аракчеев что-то пытается сказать, но Константин не слушает.

Константин. Ступайте и помните: не допускать неисполнения приказа. Давить, давить и давить.

Аракчеев кланяется и пятится. Константин скрывается во дворце.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Сперанский и Трубецкой. Случайный разговор на похоронах княгини Н. Дождь, все устали и промокли. Вернулись в дом. Им налили по рюмке водки. Посадили поближе к камину. Разговор продолжается, очевидно, тот, который начали, столкнувшись еще перед домом.

Сперанский. Ну помилуйте, князь, ну зачем же все время подставлять голову на плаху. Мы же цивилизованные люди и хотим жить в стране, где закон решает, а не прыть чья-то или прихоть. Ну право.

Трубецкой. Вы как бы правильно всё говорите, но, поверьте, ваш эпистолярный угар так же обречен, как и моя горячая преданность государю. Быть полезным бесполезно. Вы можете это понять?

Сперанский. Я понять-то могу что угодно. Но публичная политика невозможна при наших режимах. Народ беспросветно отстранен, а знать наша развращена и ленива. Вы это не хуже меня знаете. Вы эту спящую кобылу не натыкаете. Она толстокожая слишком.

Оба хохочут.

Трубецкой. Может, еще по одной?

Сперанский. Черт с вами, давайте!

Трубецкой машет рукой. Приносят еще водки.

Сперанский (осторожно смотрит на Трубецкого). А то простудимся, не приведи бог.

Трубецкой. Главное — не на виселице.

Сперанский. Ну что за юмор!

Трубецкой. Вам видней. Еще не спустили в уборную ваши проекты?

Сперанский насупился и промолчал.

Трубецкой. Не сердитесь!

Сперанский. Трудности есть, но я справлюсь.

Трубецкой. Было бы неплохо.

Сперанский. Да хорошо будет. Особенно если вы не будете проявлять ослиное упрямство.

Трубецкой. Мы не упрямые. Мы честные и гордые. Всего-навсего. И Аракчеев нам не нравится.

Сперанский (тихо). А кому он нравится?

Входит Бенкендорф. Собеседники замолкают и смотрят в камин.

Бенкендорф. Заговоры?

Сперанский. Помилуйте!

Трубецкой (выпятив челюсть). Все может быть.

Сперанский (смеясь). Не слушайте его.

Бенкендорф. Я всех слушаю.

Все молчат. Трубецкой уходит. Сперанский и Бенкендорф смотрят друг на друга.

Бенкендорф. Мы разве враги?

Сперанский. Отнюдь.

Бенкендорф. Так в чем же дело?

Сперанский (улыбаясь одними губами). Водка кончилась.

Бенкендорф. Помилуйте, так не бывает.

Сперанский отворачивается, Бенкендорф уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Кабинет в мавзолее. Телеурок для пионеров. Ленин рассказывает о так называемых декабристах.

Ленин. В чем принципиальная ошибка руководителей данного мероприятия? В полнейшем непонимании функционирования государства. Его машины. Самой системы. Вместо того чтобы выходить на площадь и демонстрировать свою отвагу и глупость, следовало захватить узловые вещи. Прежде всего — царский дворец, Генеральный штаб и пороховые склады. Тем самым обеспечивая себе хорошую переговорную позицию. И заложников, побольше заложников из числа знатных людей, двора и так далее. Далее: мотивация солдат — отдать им город на разграбление. Да-да, пусть пограбят, тогда власть будет посговорчивее. И так до тех пор, пока сами не станут властью. А что мы видим в исторических описаниях — обращение к наследнику, к Константину? Нищета мысли при гордыне непомерной и демотивированных подчиненных. А неяв-ка Трубецкого? Вообще нелепый случай. Диктатор не явился. Вы слыхали что-нибудь подобное?

Ленин, развеселившись, идет вприсядку по комнате. Оператор отключает трансляцию. Учителя переключают внимание пионеров на себя. Вожатые наводят порядок. Объясняя срыв трансляции перегруженностью графика вождя.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Аракчеев и Уваров. На охоте. Трудно представить такое, но ведь было. Утки, утро, тишина. А потом стрельба, лай собак. А уже затем — посиделки. И вот они сидят — и едят что-то и пьют что-то.

Аракчеев. Ты понимаешь, граф, если будет Константин, я тоже буду, а если будет Николай, то меня не будет.

Уваров. Почему? Ты сам режим.

Аракчеев. Сейчас я администратор, и при Константине я администратор. А при Николае? При Николае он сам администратор. Смекаешь? Все то же самое, но без меня.

Уваров. Трудно тебе.

Аракчеев. А тебе вот бояться нечего. Тебе все равно. Ты — смазка режима. Всегда нужен. Объяснить. Стереть. Написать по новой. Стравить. Развести. Довести до финиша. Хорошо тебе.

Уваров. Ну не утрируй. Тоже, знаешь, потею.

Аракчеев. Не прибедняйся. Вы со Сперанским пара. Но ты выживешь — и его выживешь. Понимаешь? (Смеется.)

Уваров. Не знал, что ты такой тонкий, господин министр.

Аракчеев. Всё, разлюбил меня?

Уваров. А что — любил?

Аракчеев. Мне казалось, мы нужны друг другу.

Уваров. Извини, мне бы себя дотащить. Тебя, боюсь, не потяну.

Аракчеев. От тебя много и не требуется.

Уваров. Чего ты хочешь?

Аракчеев. Не вреди.

Уваров. И все? (Смеется.) Договорились. Не буду.

Аракчеев. Ну вот и ладушки

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Царское Село. Екатерининский дворец. Александр и Константин гуляют по парку.

Александр. Я хочу, чтобы ты отрекся в пользу Николая.

Константин. С какого перепугу? А ты куда собрался?

Александр. Ну, это же на всякий случай, чтобы все было в порядке, если что. Не дай бог неразбериха. Ты же знаешь, как все сейчас напряжено. Общество неспокойно. Доклады разные получаю. Да и ты, наверное, тоже. Да?

Константин. Это понятно. Но почему я должен отрекаться? Объясни хотя бы.

Александр. Охотно, дорогой брат. Ты отличный служака и вояка, и все прочие достоинства при тебе. Но ты груб и несдержан. Неспособен управлять ровно и давить равномерно. Режим же требует именно такого. Наше общество, наш народ к другому не готов. Я пробовал. Не получается.

Константин. Но я бы Аракчеева твоего оставил — и вся недолга.

Александр. Вот в этом и дело. Тебе нужен костыль, а Николаю — нет. Он сам Аракчеев. Понимаешь?

Константин. Чего тут сложного. Тогда Польша остается за мной.

Александр. Разумеется. И моя большая благодарность.

Смеются, обнимаются и продолжают гулять.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Салон Зинаиды Волконской. Пушкин и Бенкендорф. Стоят у окна и разглядывают проезжающие экипажи. Попадаются симпатичные. Тогда сыплются колкости.

Бенкендорф. Ну да бог с ними. «Онегин» ваш великолепен, однако ж есть вольности всякие там у вас. Высказывания разные. Надо бы, друг мой, помягче как-то.

Пушкин. Так я только начал, это черновик еще. Первая глава. Где вы ее взяли?

Бенкендорф смотрит на него молча.

Пушкин (смущенно). Да, понятно. Ну редактирую-редактирую, это, знаете ли, только первые круги.

Бенкендорф. А что ваши друзья? Всё озоруют?

Пушкин. У меня таких нет. Я с серьезными дружу.

Бенкендорф. Я понимаю. И все-таки — мне надо чего-то опасаться?

Пушкин (отводя глаза). Я так не думаю, граф. Они слишком честные и гордые, чтобы устроить что-то достойное ваших опасений.

Бенкендорф. Вы их, возможно, недооцениваете.

Пушкин. Да нет, граф, я их оцениваю вполне. Вы же читали мои вещи. Они о многом говорят.

Бенкендорф. Я ваш поклонник. И мой совет вам: будьте благоразумней, держитесь в стороне.

Пушкин. Постараюсь.

Бенкендорф. И к текстам относитесь без пренебрежения.

Пушкин. А вот, кстати, занятный экипаж. Не правда ли, граф?

Бенкендорф. Действительно, смешной, какой-то куцый.

Продолжают таращиться в окно.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Квартира где-то на Мойке. Совещание членов тайного общества. Решающая ночь перед событием.

Трубецкой. Все-таки давайте еще раз определим окончательно, чего мы хотим добиться.

Рылеев. Как чего? Все же написано в наших документах, приготовленных для Сената.

Трубецкой. Но не кажется ли вам все это нереальным? Надо ставить какие-то достижимые цели.

Пестель. Тебе кажется, что мы не добьемся своего?

Трубецкой. А ты считаешь иначе?

Пестель. Я считаю, надо действовать, а там как фишка ляжет.

Муравьёв. Сомнения лишь ухудшают наши позиции. Давайте прекратим эти словесные упражнения и выйдем завтра, как договорились. И будь что будет — я согласен с Пестелем.

Рылеев. И ты, князь, поведешь нас. Мы выбрали тебя диктатором восстания.

Трубецкой. Самого сомневающегося? Лихо. Рылеев Склад уже горит, бежать можно только вперед.

Все смеются.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Трубецкой и Уваров. Также ночь. Где-то в карете.

Трубецкой. Остановить не получается. Завтра мы выйдем.

Уваров. Ну попытаться-то можно было.

Трубецкой. Я и пытался.

Уваров. Вы, князь, завтра не ходите.

Трубецкой. Как я могу! Они мои товарищи.

Уваров. Сможете-сможете.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Эта же ночь. Уваров и Аракчеев в министерстве.

Уваров. Не спится?

Аракчеев. Как и вам, я вижу.

Уваров. Вы их не остановите? Всем всё известно.

Аракчеев. Ну прямо всем и всё.

Уваров. Константин отрекся, вы за Константина, восстание вам на руку, отречение Николая сделает вас временным управляющим империей.

Аракчеев. Да ладно. Почему меня? Царский род бесконечен, и наследников не пересчитать.

Уваров. Не считая романтиков и лириков, только вам это всё выгодно.

Аракчеев. Ой ли, а вы? А Сперанский? Ведь говорят, это он все придумал. Вдохновлял Александра на реформы. Создал атмосферу надежды и ожидания перемен.

Уваров. Вы умный подонок. Впрочем, как и я. Посмотрим, что получится. Ночь будет длинная, не на один год.

Аракчеев. Будьте осторожны, граф, вы слишком гибкий.

Уваров. А вы слишком жесткий.

Уваров уходит. Аракчеев с досадой бьет себя рукой по колену.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Молебен в честь Александра I. Адъютант усопшего царя подходит к великому князю Николаю и передает ему конверт. Николай вопросительно смотрит.

Адъютант. Последняя воля государя.

Николай (берет конверт и отходит в боковой проход. Вскрывает конверт. Читает) «Дорогой брат! Тебе предстоит провести державу через короткую и нестрашную бурю. Воспользуйся ею, чтобы восполнить пробелы в работе государства, которые возникли из-за моих колебаний при выборе пути. Теперь я вижу их хорошо. Пена вышла наружу, и тебе будет легко справиться с осушением маленького болотца в столицах. Офицеры немного зарвались и покажут себя в момент перехода.

Не бойся и будь тверд. Доверяй Бенкендорфу. Гони Аракчеева. Дай волю Уварову. Сперанский подстроится сам. И в дальний путь!

Александр. P. S. Да, чуть не забыл. Тебе передадут отречение Константина. На него много рыбы поймаешь».

Николай вложил письмо в конверт. Поцеловал конверт. Обернулся. Все тот же адъютант, стоящий прямо за ним, отдал честь, развернулся и ушел. Николай был и растерян и собран одновременно. Это когда все видно, но все не в фокусе. Он стоял и смотрел. Пока не появилась резкость.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Все случилось. Одни вышли, другие не вышли, а третьи оказались надежными опорами режима. В целом все прошло, как и мыслилось теми, кто это задумывал. Событие отразилось долгим эхом в стране. Стало эпосом. Апокрифом и сказаниями. Теперь главным для всех участников было зафиксировать прибыль или убытки. Одни боролись за повышение по службе, другие — за жизнь. Скучно не было. Никому, кроме Сперанского, наверное. Впрочем, и ему тоже надо было бороться, и он боролся.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Салон Зинаиды Волконской. Гости стараются не шуметь.

Пушкин (Уварову). Граф, но ведь можно же простить, помиловать. Ну с кем не бывает, право. Молодые, горячие.

Уваров. Молчали бы лучше. Не лезьте вы в это дело. Вы и так недалеко. Того и гляди поволокут в комиссию.

Пушкин. Ну не могу же я вот так.

Уваров. Можете. Конечно, можете.

Пушкин. Ну помилуйте, я писать не смогу.

Уваров. Сможете. Конечно, сможете. К лету уже все наладится. Поезжайте в деревню. А там осень. А осень — она для поэтов.

Пушкин. Я не певец самодержавия.

Уваров. А кто вы?

Пушкин. Я поэт.

Уваров. Вы камер-юнкер.

Пушкин. Вы мертвого достанете.

Уваров. Мертвый даже лучше живого. Старое можно отредактировать без авторских «не трогайте». Кругом одна польза.

Пушкин. Вы страшнее Бенкендорфа.

Уваров. Бенкендорф очень хорош.

Пушкин. Да уж почище вас.

Уваров. Вот и отлично. Пусть он вас и перлюстрирует.

Пушкин. Я не смирюсь с цензурой.

Уваров. Это как вам будет угодно.

Граф отходит. Пушкин кипит, но быстро переключается на хорошенькую барышню, появившуюся из прихожей.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Работа комиссии по делу о событиях на Сенатской площади. Николай I, Бенкендорф и Трубецкой.

Николай. Итак, князь, чего вы хотели добиться?

Трубецкой. Мы хотели привлечь внимание к необходимости реформ — таких как отмена крепостного права, допуск граждан к участию в управлении, ну и много чего еще.

Николай. Да, это мы читали. То есть вы хотите сказать, что возможно с помощью демонстраций, таких как ваша, превратить человека в личность?

Трубецкой. А как еще?

Николай. Так вот это и есть ваше главное заблуждение. Вы считаете, что им это надо, потому что это надо вам. Но им то, что надо вам, совсем не надо.

Бенкендорф. Князь, как вы не можете понять, что нельзя ложно возбуждать толпу. Это чревато для режима и для вас в том числе. Толпа растерзает любого. Вы читали истории о французской революции? Конечно, читали, иначе откуда это всё.

Николай. А выводов не сделали. Ладно. Какую роль играл в ваших делах Аракчеев?

Трубецкой. Мы незнакомы.

Николай. Я не спрашиваю, знакомы вы или нет.

Трубецкой. Ваше Величество, я не знаю об этом ничего. Буквально.

Николай. Мне не нужна правда, мне нужен правильный ответ. Подумайте, князь, о своем будущем.

Трубецкой. Могу лишь повторить, Ваше Величество, что я не знаю, есть ли связь между Аракчеевым и членами нашего общества. За всем не уследишь.

Николай. А что скажете про Сперанского? Тоже из ваших? Братались с ним?

Трубецкой. Некоторые полагали его как временного правителя. В случае успеха восстания.

Николай. Вот даже как. Аракчеева, значит, выгораживаете. Как интересно. А кто убил его сожительницу?

Трубецкой. Первый раз слышу.

Николай звонит в колокольчик, входит офицер.

Николай. Уведите.

Трубецкого уводят.

Николай. Вы в это верите?

Бенкендорф. Нет, конечно.

Николай. Но поворот интересный.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Сперанский и Уваров между заседаниями комиссии беседуют в буфете.

Уваров. Вас невозможно поймать: домой приедешь — вас нет, в присутствие — вас нет. Что происходит?

Сперанский. Очень много работы по расследованию. На мне составление итогового доклада императору.

Уваров. Замаливаете грехи?

Сперанский. На мне нет их. Но будут, конечно, теперь.

Уваров. Да уж. Слышали про Аракчеева?

Сперанский. Отставка и ссылка. Да, слышал, конечно. Жалко его. Путевый управленец, без воображения. Не упругий.

Уваров. Как это вы хорошо сказали — «не упругий». Очень точно. Что дальше?

Сперанский. Дальше приговор и долгий шлейф. Ну да вам работы много будет. Консолидация общества. Народа. Всё — в монархе. Одна личность на всех. Единый и неделимый.

Уваров. Позвольте я запишу.

Сперанский. Запишите-запишите. Наверняка всё перепутаете, ну так это, может, и к лучшему.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет Николая в Зимнем дворце. В кабинете сам Николай, Бенкендорф и Сперанский. Входит Уваров.

Николай. Входите, граф. Мы вас ждем. За вами поздно послали?

Уваров. Дорога как-то не сложилась быстро, прошу прощения, Ваше Величество.

Николай. Я собрал вас для того, чтобы подвести некую черту и обозначить перспективы и ваши роли в них. Вы, Бенкендорф, — тайная полиция. Набирайте людей сколько надо, в бюджете не мелочитесь. Сперанский, вы разберитесь со всеми законами и прочими нашими официальными установлениями. Давайте сделаем систему из всех этих куч перлов и недомыслия. Ну а вы, Уваров, создайте миф для народа. Образование и наука должны двигать страну вперед. Но правильное образование. Слышите? Да, и еще творческие люди. Опасные. Тут не вы. Тут Бенкендорф. Все ясно?

Бенкендорф молча кивает. Глядя на него, кивают и остальные.

Николай. Через неделю жду вас с планами. Более не задерживаю. Трудитесь.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Пестель и Рылеев в камере смертников.

Пестель. Ну и чего мы добились?

Рылеев. Практически всего, чего хотели. Власть напугана. Склонна к систематическим репрессиям и потаканию для избранных.

Пестель. И?

Рылеев. Мы двинули ход истории, ускорили, как смогли. И нас не забудут.

Пестель. Полагаешь?

Рылеев. Уверен. И главное — пойми, лучшего результата и быть не могло.

Пестель. Но нас же попользовали.

Рылеев. Ну конечно. Но они нас — на минутку, а мы их — навсегда. Государство, режим или как хочешь всё это называй — машина управления никогда не будет прежней после нас.

Пестель. И это хорошо?

Рылеев. Мы не можем судить, хорошо или плохо. Тем более для машины.

Смотрят друг на друга и начинают хохотать.

Занавес

ЧАСТЬ 3

И вот у руля собирается быть Екатерина II. Этот восемнадцатый век — он был почти как семнадцатый. Оказалось, женщины почти такие же способные, как и мужчины, особенно если они все из Европы пришедшие. Ведь никто так не понимал про управление, как они. Он такой — золотой век.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Елизавета Петровна
• Екатерина II
• Пётр III
• Павел I
• Александр
• Дашкова
• Шувалов
• Воронцовы
• Салтыков
• Разумовский
• Орловы
• Потёмкин
• Панин
• Безбородко
• Пален
• Гримм
• Вольтер
• Ленин
• Чиновники и ассистенты

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Будуар великой княгини Екатерины. С ней Салтыков, фаворит.

Екатерина. Нет, ну как вот, скажи, мне тут существовать? Все наушничают и доносят.

Салтыков. Выбирай друзей и дружи.

Екатерина. Это невозможно.

Салтыков. У тебя есть нечто важное.

Екатерина. Что? Что у меня есть?

Салтыков. Титул. Он малоинтересен влиятельным вельможам двора. Но очень теплый для маленьких людей при дворе. Офицеры! Офицеры прежде всего. Простая улыбка, самый малый знак внимания способен согреть их. А дальше? Дальше пусть тлеют.

Екатерина (подтягивая чулки). Это я могу, Серёжа, ты же знаешь.

Салтыков. Знаю, поэтому и говорю. (Смеется.) Это капитал, копи его. Эти люди могут тебе потом очень пригодиться.

Екатерина. Ух и умный ты. Шкодный!

Салтыков. И главное — демонстрируй спокойную разумность в мелочах перед большими. Перед Шуваловыми там разными, Разумовскими, Воронцовыми. Они смотрят. Не думай, что они не замечают. Их выбор — главное. Елизавета уже не молода, они будут выбирать.

Екатерина. Есть муж.

Салтыков. Не думай ты о нем, о себе думай. Ты его спасение, а не он твое.

Екатерина. Вот ты все-таки…

Салтыков. За тебя радею, он мне неинтересен.

Екатерина. Знаю. (Прижимается к Салтыкову.)

Салтыков. Я уеду. Бумаги выправил себе. Поручение в Европе.

Екатерина. Почему? Что за бред! Ты нужен мне.

Салтыков. Надо о Павле подумать. Он — твоя главная страховка, если что. Зачем нам тени, зачем разговоры опасные.

Екатерина. Ты слишком хороший.

Салтыков. Знаю.

Екатерина (подает руку и отстраняется). Прощай.

Салтыков целует руку, молча кланяется, уходит. Великая княгиня смотрит ему вслед как царица.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Покои великого князя Петра Фёдоровича. С ним Елизавета Воронцова. Фаворитка, ну в смысле любовница, собеседница и вообще тихая заводь или омут.

Пётр. Романовна, ты у меня самая ненасытная во всей этой империи.

Воронцова. А мне говорили, твоя жена самая ненасытная. (Смеется.)

Пётр. Я не сержусь, но лучше ты ее не вспоминай.

Воронцова. С ней сестра моя страшно дружит, Катя, малолетка эта.

Пётр. Что их связывает? Юные забавы? Или они рассуждают о Дидро с Дидро?

Воронцова. Возможно, дядю охмуряют. Хотя вряд ли. Они ему неинтересны.

Пётр. Я сделаю его главным. Канцлером.

Воронцова. А меня?

Пётр. А тебя — царицей.

Воронцова. Меня Елизавета Петровна не любит. Велела к себе не пускать.

Пётр. А зачем ты к ней лезешь? Не лезь к ней! Слышишь? Не смей!

Воронцова. Да слышу я. Я дядю искала, он был мне нужен, ну я и пошла. А тут она. Наорала на меня.

Пётр (горячась). Вот ты дура. Не соображаешь. Мне нельзя ссориться с императрицей, ты понимаешь?

Воронцова. Ну, Петенька, прости. Иди сюда, я заглажу свою оплошность. Иди, пожалею моего суслика.

Пётр. Я тебе не суслик. Я великий князь.

Встает, машет руками.

Воронцова. Как скажешь, суслик. Только не махай так руками, успокойся. Сейчас всё исправим.

Пётр хватает ее и жадно целует.

Пётр. Ух ты моя толстожопая. Иди сюда. Падают на диван, с него — на ковер, катаются по полу, визжат и смеются.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Императрица Елизавета Петровна у окна. Смотрит на Неву. Входит Разумовский.

Разумовский. Ваше Величество, звали?

Елизавета. Да, хотя ты знаешь, я всегда тебе рада.

Разумовский молчит.

Елизавета. Скажи мне, милый друг, вот правильно ли я наследника назначила. Может, мне поменять его на другого? Петра — на Ивана.

Разумовский молчит.

Елизавета. Я лишь хотела, чтоб без крови, без вопросов, без суеты и шараханий власть перешла. Что скажешь?

Разумовский. Правьте вечно.

Елизавета. Ответ блистательный для царедворца. Мне нужно получить совет, а не поцелуй.

Разумовский. Я думаю, Ваше Императорское Величество, что оглобли поворачивать поздно. Малый двор сложился. И фавориты есть, и сильные из нынешних посматривают, кого сдать, на кого поставить. Оставьте им решать всё про себя. Живите с миром. Для себя. А они — потом.

Елизавета. Какой ты милый все-таки.

Разумовский. Там Воронцовы плотной стеной. (Смеется.) Поддержат и научат.

Елизавета. Эта толстозадая пизда и мой министр? Приходится мириться. Он хорош в делах, она хоть как-то отвлекает этого нелепого инфанта.

Разумовский. Всё к лучшему. Екатерина всё уравновесит. Умная, чертовка. Хороша.

Елизавета. Не суйся к ней.

Разумовский. Не боже мой.

Елизавета. Похоже, ты прав во всем, о чем мы говорили. Подумаю еще. А может, и не буду.

Подает руку. Разумовский целует. Она уходит. Он смотрит по сторонам. Но на столах нет ничего съестного.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Великая княгиня Екатерина и просто княжна Екатерина Дашкова (сестра Елизаветы Воронцовой и племянница канцлера). Разговаривают на балконе загородного дворца в Ораниенбауме. Был прием по случаю какого-то события у Петра Фёдоровича, мужа великой княгини. Были все, ну или почти все. Но Екатерина и Дашкова были отдельно. Говорили о Дидро, Вольтере, да мало ли тем у молодых дам. Им казалось, что они понимают друг друга с полуслова.

Дашкова. Вы, Ваше Высочество, пользуетесь большой любовью у всех, кто не вельможа, вы запросто с ними и, между тем, высоко.

Екатерина. Да брось, Кать, ну ты же понимаешь, как далек наш двор от идеалов века, от европейских умов и высот. Больно смотреть на наши потуги.

Дашкова. Вы скоро будете царицей, и тогда возможности появятся менять всё тут на то, что там. Печатать книги, открывать университеты и музеи, науку продвигать и просвещенье.

Екатерина. Читала Руссо, о неравенстве людей он рассуждает. Ты оглянись вокруг — где мы?

Дашкова. Монтескьё прочитай. Его идеи о разделении властей. К этому надо нам стремиться, справедливость и разумное управление — это два краеугольных камня государства.

Екатерина. Ну да, ну да. Начитанности еще мне не хватает.

Дашкова. Все будет. Надо тебе готовиться идеи эти претворять.

Екатерина. С моим-то императором? Едва ли. Он вон с толстозадой своей проводит время. Меня не слушает. Не видит. Как бы в монастырь мне не попасть.

Дашкова. Ну уж нет, мы не дадим мешать нам правильно страною управлять. Такой шанс! Нельзя его упустить. А что до сестры моей, тебе она не ровня. Не умная. Совсем.

Екатерина. Как ты о сестре. (Смеется.) Впрочем, планы строить рано.И рано думать о таком. О власти.

Дашкова. Думать никогда не рано. Всё дрожит.

Екатерина. Смотри — салют, прекрасный вид.

Дашкова. Ну вот опять! При чем здесь салют! Хочешь, почитаем вместе Дидро или Вольтера? Пойдемте, Ваше Высочество.

Екатерина. Отстань! Салюты я люблю и уходить не стану. Иди одна — вон ухажеры топчутся твои.

Дашкова. Мужчин я презираю. Примитив! Они лишь думают о юбках, лошадях и шпагах.

Екатерина. Ну ладно, хорошо, пойдем. Хотя, сказать если от души, чего плохого в лошадях и шпагах? (Смеется.)

Дашкова сверкает глазами. Уходят, взявшись за руки.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Шувалов ( один из) и Воронцов, который канцлер, в саду Екатерининского дворца, гуляют по аллее.

Воронцов. Погода совершенная сегодня. Императрица — и то бодра с утра.

Шувалов. Иллюзий не питаю, дни сочтены ее. Что будем делать?

Воронцов. Как всегда — собираюсь ходить на службу.

Шувалов. Я сроду не служил. Ну, не служил в вашем духе. Но пережить нам переправу предстоит. Наследник нам выдаст много всяких драм. Немедленно, по всем фронтам.

Воронцов. Я это вижу очень хорошо.

Шувалов. Вам чего бояться? У вас словно две семьи в одну слились. Одна племянница с наследником, другая — с его женой.

Воронцов. Моей вины тут нет. Всё случай.

Шувалов. Разумеется, тут всё случайно. Вы остаетесь? Это решено?

Воронцов. Как Бог управит. Я лишь орудие в руках его.

Шувалов. Обо мне не позабудьте.

Воронцов. Вас трое, как вас позабудешь. (Смеется.) У вас проектов много и задач. Вы ведь везде. Императрица вам благоволит.

Шувалов смотрит на него, потом отворачивается. Продолжают идти молча. Подходят к дворцу и расстаются.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Дашкова и Григорий Орлов разговаривают про это. «Это» — переворот и провозглашение Петра III отрекшимся от престола, а Екатерины — императрицей.

Дашкова. Император отъезжает с войском на войну с Данией, тут мы всё и делаем. Я говорила с гвардейцами много раз, они вполне созрели. Ненавидят пруссака.

Орлов. Он отдал Пруссию, чего уж больше надо нам для поджига сердец.

Дашкова. Пожалуй. Он отбывает, мы провозглашаем, затем присяга Сената и Синода.

Орлов. Всё так и будет. Не думаешь же ты, Катя, что ты всему тут голова?

Дашкова. Я — мозг.

Орлов. Тебе 17 лет. Твой дядя канцлер. Вот и все дела.

Дашкова. А ты-то кто? Спишь с императрицей, но не император.

Орлов (смеется). Откуда знаешь?

Дашкова. У меня тоже братья есть. Чего ты прешь? Буфет не здесь.

Орлов. Ты хороша, но лишь княгиня. Мне это не подходит, не проси.

Дашкова. Поганый малый. Грубиян.

Орлов. Я выпорю тебя.

Дашкова. Не зарывайся, офицер.

Орлов. Пошла ты нахуй. Дура.

Выходит. Хлопает дверями. У Дашковой слезы. Сжаты кулаки. Высоко понят подбородок.

Дашкова. Всё так.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Покои императрицы. Присутствует Григорий Орлов.

Екатерина. Не задирай ты девочку. Она нужна, чтобы Воронцовы не дергались и переговоры кое с кем велись. Не от моего лица, а от Воронцова. Ты понял?

Орлов. Да понял, понял я. Но не могу терпеть эту надменную суку молодую.

Екатерина. Терпи. Не долго ведь. (Смеется.) Она не глупая. Просто маленькая. Потом подрастет, но будет поздно.

Орлов. Вот ваша правда, королева.

Екатерина. Иди сюда, мой медвежонок. Когда уже, когда?

Орлов. Да скоро, скоро.

Екатерина. Уверен ты в полках?

Орлов. Гвардейцы с нами. А если кого возьмут до срока, мы ни при чем, всё придумала родственница канцлера. Хотя мы по-любому победим.

Екатерина. Задор твой мне коленки подгибает. В постель!

Орлов. Сейчас, дай я умоюсь.

Екатерина. Иди уж так, я не могу больше ждать.

Орлов. Ты знаешь, я не чувствую регистров. Сейчас ведь ты хочешь уколоть меня?

Екатерина. Иди уже, дурак. Я нежностью полна. Но ты дождешься, я наполнюсь злобой.

Орлов. Вот я — я здесь.

Бросается в постель. Обнимаются. Целуются. Ну и так далее.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Канцлер Воронцов и Екатерина Дашкова, его племянница. Дворец графа, кабинет.

Воронцов. Ты понимаешь, Катя, что ты делаешь?

Дашкова. А Лизка понимает, дядя? Позор семьи, она ведь спит с губителем всего. Как можно так!

Воронцов. Мы не про нее, мы про тебя. Мне говорили — ты в центре заговора. Плетешь интриги. Все слушают твои срамные речи. Ты революцию затеять хочешь?

Дашкова. Я золотого века хочу для России, просвещения. На троне должна быть императрица умная и с тягой к знаниям, к идеям либеральным.

Воронцов. Наивное дитя.

Дашкова. Не надо снисхождения. Я обелю и честь семьи, и честь страны. Очистимся. Ты с нами?

Воронцов. Вы больно буйные. Я подожду. Неистовость твоя страшна мне.

Дашкова. Я так разочарована!

Воронцов. Твое разочарование впереди. Ты молода, все видишь искаженно. Идеализм хорош без власти, а с властью это очень страшно может быть.

Дашкова. Мне себя не жалко.

Воронцов. Ой ли?

Дашкова. Я все смогу. Екатерина верит мне, а я ей. Мы вместе перестроим империю. Мы поклялись.

Воронцов (с сомнением). Екатерина клялась?

Дашкова. Я образно, не жмурься, дядя.

Воронцов. Мой брат погряз в долгах, но ты! Ты чистый и прекрасный лист. Умна и образованна. Талантов много. Чего ты ждешь от жизни?

Дашкова. Победы! Скучный ты, и наши дискуссии пошлы. Читай Вольтера.

Воронцов. Я читал, философ он хороший. Но жизнь не философия.

Дашкова. Отстань. Не понял ты, а лезешь с нравоучениями. Прощай.

Вскакивает. Выходит. Воронцов смотрит ей вслед. Качает головой. Гормоны. Этих слов тогда не знали.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Утро. Петергоф. Монплезир. Алексей Орлов будит Екатерину, и они отправляются в Петербург. В казармы Измайловского, Семёновского, Преображенского полков. Потом –Сенат с Синодом. Из-за угрозы разоблачения пришлось начать раньше, чем собирались, но вышло — одним махом до вечера все присягнули новой императрице. А затем поехали в Ораниенбаум, где Пётр III готовился напасть на Данию. Покои императора. Ораниенбаумский дворец. Пётр III, Екатерина, Орлов, Дашкова, гвардейцы.

Екатерина (мужу). Твоя власть кончилась, мой дорогой, посмотри в окно.

Пётр. Вижу, всех обтерла. Чего хочешь?

Екатерина. Подпиши бумаги. Если отречешься, мирно отправишься вековать в Ропшу, там прилично вроде.

Пётр. Собаку, скрипку и Елизавету.

Екатерина. Твой весь набор? Нет, Лизки не будет, извини.

Пётр. Ну почему?

Екатерина. Да не по чину теперь она тебе. Она из канцлера семьи. А ты кто? Собирайся. Тебя сопроводят. И не балуй. Я не прощу.

Пётр. Помилуй, государыня!

Орлов. Давайте быстрей, устали кони!

Екатерина. Всё. (Орлову.) Проследи тут.

Дашкова. История! История сама нами пишется сейчас! И просвещенья дух уже идет.

Екатерина. Пойдем, ума палата! Поскачем рука об руку в столицу.

Выходят. Садятся на коней. Обе в офицерских мундирах. Едут управлять страной вместе.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Алексей Орлов входит в покои Екатерины в Зимнем дворце.

Орлов. Срочное дело, государыня.

Екатерина (не вполне прибранная, сидит за чтением). Да что случилось? Что за спешка?

Орлов. Несчастье. Ваш супруг и бывший император умер нынче утром.

Екатерина. Что вдруг? От чего? (Бросает книгу.)

Орлов. Ну, натурально, мне говорят, какие-то проблемы у него. Послали за мной. Я приезжаю — а он уже почти не дышит. Колики, сказали мне врачи. Напился или съел чего-нибудь, почем я знаю.

Екатерина. Вы дрались?

Орлов. Как можно! Пленных бить нельзя, нас так учили.

Екатерина. Ах ты растяпа! Что так быстро? Нельзя ли было подождать полгода, год хотя бы.

Орлов. Ты думаешь, нарочно кто-то? Я? Да боже упаси! Не боже мой! Я б никогда!

Падает на колени. Наклоняет голову.

Орлов. Руби, коли так. Не доглядел, не уберег.

Екатерина. Собери врачей, пусть сделают вскрытие, определят причины смерти. Результаты мы опубликуем. Ступай.

Орлов пятится, на губах улыбка, императрица подает ему руку. Орлов целует. Она машет. Он уходит.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Дашкова у Вольтера в Ферне. За столом много лишних людей. Вольтер — бизнесмен. У него в Ферне производят массу товаров. Многие из них покупает Екатерина. После обеда разговор продолжили в кабинете.

Вольтер. Княгиня, вам понравился обед?

Дашкова. Всё великолепно, очень благодарна.

Вольтер. Как ваше путешествие?

Дашкова. Прекрасно.

Вольтер. Как государыня?

Дашкова. Она правит, что ещё.

Вольтер. Европа обсуждает абсолютизм, а он все меньше в моде. Нелепые смерти наследников, мужей. Что там еще у вас?

Дашкова. Случайности, издержки и эксцессы. Ретивость слуг.

Вольтер. Необходимость. Вот что им всем я отвечаю. Правление умеет много гитик, и все они ведут в тупик, когда лишь этика есть под рукой. Железо иногда необходимо.

Дашкова. Я понимаю неизбежность, хотя смертельные этюды не люблю. Мне идеалы всё ж дороже, но государыня всегда права, ее не критикую. Всё по делу.

Вольтер. Вы тонкая, про ум не говорю, начитанность вашу я в письмах к императрице отмечаю.

Дашкова. Напрасно вы. Не надо обо мне. У нас там свой приход, а вы… Не надо. Наше общение мне дорого. Но цену я могу и не суметь заплатить. Мне с ней не соревноваться.

Вольтер. Вы не волнуйтесь, я почти не понимаю, когда так сбивчиво вы говорите.

Дашкова. Устали вы, я вижу. (Замечает, что Вольтеру трудно сидеть.) Я пойду, вы отдыхайте. И не провожайте.

Вольтер. До свиданья, великодушная княгиня. Счастливого пути.

Дашкова выходит. Вольтер засыпает.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Мавзолей. Ленин сидит на стуле. Перед ним камера и монитор. Лекции по истории сами себя не прочтут. Хотя это спорно. Но сегодня так.

Ассистент. Владимир Ильич, вы в эфире. Когда захотите, можете начинать.

Ленин. Я сам знаю, что да как.

Ассистент уходит.

Ленин. Вы понимаете, в чем сущность всех, кто управляет? В желании управлять безгранично и по возможности бесконечно. (Смеется.) Подобрать валяющийся в грязи жезл, оглянуться по сторонам — и вперед с гордо поднятой головой.

В чем ошибка Екатерины Второй? В том, что у нее не было ошибок. Абсолютизм предполагает парение. Что бы ты ни сделал, ты всегда прав. А если ты не прав, гвардия поправит. Весь восемнадцатый век — это правление в духе римских цезарей. А дальше — будь что будет.

Она убила мужа, она убила царя Ивана Четвертого, а ее внук убил ее сына. И в чем она была не права? (Смеется.) Все умерли, а система жива. Алгоритм становится все более изощренным. Но личность важна только вблизи.

Я вам показывал, как я бью чечетку? Тут такие полы у меня! И в этих туфлях, их когда-то Троцкий, прощелыга, мне подарил. Я тут научился. Одиночество учит. Мавзолей. Какое эхо! Какой звук! Сейчас покажу.

Встает и начинает. Мы не засекали, но бил как минимум полчаса. Потом сел опять на стул.

Ассистент. Достаточно, Владимир Ильич! Я отключил трансляцию. Пойдемте примем ванну. И спать.

Ленин. Не дают совершенно плясать.

Уходят.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Екатерина, Потёмкин и Панин. В Зимнем дворце. Продолжают давно начатый разговор.

Екатерина. Как Европа реагирует на Пугачёва?

Панин. В шоке. Не знают, что думать.

Екатерина. Я писала Вольтеру, объясняла, советовалась. Он считает, что стабильность выше жестокости.

Панин. Я Гримму говорю то же самое. Вроде он транслирует грамотно.

Екатерина (Потёмкину). Что скажешь, князь?

Потёмкин. Жестко наказать всех. Казаков переименовать. Пугачёва на кол посадить.

Екатерина. В кого казаков переименовать? В неказаков, что ли?

Потёмкин. Ну хочешь, давай Яик в Урал переименуем. Лишим привилегий. И надо что-то делать с управлением, этот пласт воевод еще с царя Грозного не тянет. Спят, жрут и пьют.

Панин. И ебут кого попало.

Екатерина. Ну хватит, разошлись, тут вам не баня. Совсем страх потеряли. Прикажу вас самих в острог. Ишь раздухарились.

Потёмкин. И надо подключать агентов наших в Европе. Как Пугачёва поймаем, чтобы сообщали правду всем: вор, мол, и всё.

Панин. Делаем это уже.

Екатерина. Гельбига можешь тоже использовать.

Панин. Спасибо, государыня, это большая подмога.

Екатерина. И дознание. Дознание! Кто еще помогал. Не может быть, чтобы сами всё придумали.

Потёмкин. Да не густо с помощниками. Если хочешь, по другим делам провинившихся сюда запишем.

Екатерина. Вот ведь муженек с того света мстит.

Потёмкин. Государыня, не печалься. Всё сделаем. И сыск, и казнь. Всё приберем и почистим. Всё будет как новое.

Панин. Ей-богу.

Екатерина улыбается.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Екатерина и чиновник Тайной канцелярии.

Екатерина. Нашли?

Чиновник. Так точно. Вот. Искать особо не пришлось — они не прятались, лежали на столе.

Екатерина. И это всё?

Читает письма.

Екатерина. Так значит, Разумовский. Ну, княжна! Нашла себе забаву прям царскую. У нас тут Разумовские кругом. И бойко пишут. И не только постель — их власть интересует. Сукины дети. Выжигать дотла. (Чиновнику.) Как у нее дела?

Чиновник. У княгини Дашковой роды третий день. Понятно — первенец. Но все же долго очень. Врачи боятся, что не спасут уж их. Надо избавляться от ребенка, тогда, быть может, княгиня выживет.

Екатерина. Скажите, чтоб не помогали. Пусть все идет своим путем. Понятно?

Чиновник. Яснее ясного, Ваше Величество.

Екатерина. Ступайте. Да, и отошлите эти письма Павлу. Пусть насладится.

Чиновник. Сей же час.

Уходит.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Екатерина и Фридрих Гримм, публицист. Вид на Неву прекрасно вдохновляет всех.

Гримм. Европа без ума от вас, императрица. Скучают там без наших новостей.

Екатерина. А что — уж с прежними разобрались? Как отнеслись к смерти княгини Натальи, например?

Гримм. За это бы не волновался. У нас в Париже до сих пор и Пугачёва прожевать не могут.

Екатерина. Вольтер надежен, а Дидро, похоже, потихоньку отстает. А мы прилежно за его «Энциклопедию» платим. Надо бы легонько намекнуть ему.

Гримм. Я написал о том нашему общему знакомому издателю. Он разболтает всем. Докрутит от себя еще в придачу.

Екатерина. Отлично. А какие отзывы о Дашковой у вас? Ведет себя достойно? Престиж державы не роняет?

Гримм. Шипит, пищит, но повозку тянет неуклонно и трон поддерживает. Репутацию блюдет. Тут нечего сказать.

Екатерина. Польша?

Гримм. Да, государыня, Польша беспокоит всех. Руссо вас за это ненавидит. А Вольтер вот полностью на вашей стороне. В парламенте английском недовольны, юристы говорят о беспределе. Но в целом ничья.

Екатерина. Нельзя ли здесь добавить огонька? Привлечь их перья в нашу пользу?

Гримм. Поляна узкая, но мы стараемся как можем. В целом нерешенных нет проблем. Вас уважают, ценят и боятся.

Екатерина. Боятся — это хорошо. На таком фундаменте можно хорошо стоять.

Гримм. Так, в общем, и есть. (Пытается улыбнуться.)

Екатерина. Ладно. В целом ты порадовал меня. Нет желания остаться тут подольше? Повыше послужить. Я дам вам всё, что пожелаете.

Гримм. Я год уж здесь бываю постоянно, но оттуда мне видней. И вам я полезней там.

Екатерина (пристально смотрит на него). Ладно, ступай покуда.

Гримм кланяется и уходит.

Екатерина. Все своего хотят урвать. Да не выйдет. Я ничего уж своего вам не отдам, всё-всё оставлю за собой.

Идет в уборную.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Екатерина с книгой в руках. Делает пометки. Входит чиновник Тайной канцелярии. Екатерина кидает ему книгу.

Екатерина. Узнайте всё и автора мне найдите. Тотчас!

Чиновник. Я вижу, вы тут помечали что-то. (Читает название.) «Путешествие из Петербурга в Москву». Путеводитель?

Екатерина. Не умничайте. Она разослана по адресам. Все экземпляры соберите. Все! Вы слышите? И чтоб немедленно был автор в кандалах. Его повесить прикажу я.

Чиновник (смотрит, не моргая). Какие-то еще подсказки будут, государыня?

Екатерина. Трясите академию: возможно, это Дашкова балует. Ей с рук это не сойдет.

Чиновник. Хватать любого, не глядя на чины?

Екатерина. Да, любого. Ступайте. Что вы топчетесь? Ищите! Бегом — марш! Через день.

Екатерина. Радищев? Быть того не может. Я знаю его. Блестящий офицер. Учился — и стал опасней Пугачёва. Ну дела! Мир меняется так быстро, что ли?

СЦЕНА ВТОРАЯ

Екатерина, Павел и Александр. Зимний дворец. Уже близко к концу, уже всесильный Зубов. И все дела идут как надо.

Екатерина. Я приняла решение и хочу вас известить. Власть от меня перейдет к Александру. По этому поводу я подписала манифест.

Павел. Вот значит как? И чем не угодил я? Не так женился? Или жил вдали от вас, вам не мешая? Забыли просто про меня. И манифест, не глядя, подписали.

Екатерина. Ты против? Я не поняла.

Павел. Нет, что вы. Воля ваша — закон. Простите за поток сознания.

Александр. Бабушка-императрица, право, я не знаю, что сказать. Вы ставите меня перед отцом в неловкое положение.

Екатерина. Не переживай ты, Саша. Сын мой не способен нормально управлять. Он вспыльчив и упрям: два качества и по отдельности не очень, а вместе — никуда.

Павел. Все окончательно уж вами решено?

Екатерина. Я тверда. Так и будет.

Павел. Я понял. Повинуюсь вам.

Александр. Смогу ли я оправдать твои надежды?

Екатерина. Об этом уж не мне судить.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Зимний дворец. Спальня Екатерины. Она уже без сознания. Павел и Александр у постели. Безбородко шарит по столам. Дает знак Павлу.

Павел. Ну?

Безбородко. Нашел.

Павел. Жди меня.

Подходит к Александру.

Павел. Манифеста не нашли пока, но ищут.

Александр (подавленный горем). Хорошо.

Павел выходит.

Павел (Безбородко). Дай сюда!

Безбородко протягивает лист.

Павел. Это точно всё?

Безбородко. Другого ничего я не нашел.

Павел. Гатчинцы пришли?

Безбородко. Да, посты расставлены. И внутри нас много.

Павел. Отлично, ждите.

Бросает бумаги в камин и возвращается в спальню.

Александр. Похоже, всё, скончалась. Сейчас врачи проверят.

Павел. Ну дела! Мужайся, сын. Теперь я император.

Александр. Разве?

Павел. А как? Я — сын. Манифест не найден. Гатчинцы кругом. И твой придет черед. Я изменю закон. Чтоб было все формально, без импровизаций.

Александр. Да, Ваше Величество. Теперь вы государь император!

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Михайловский замок. Александр в своих апартаментах. С ним граф Пален и жена. Весело болтают о вчерашней премьере Шарля Дидло. Балет был превосходным, сказала великая княгиня, Александр кивал.

Пален. Ваше Высочество, пора, пойдемте.

Александр. Действительно?

Пален. Уверен, что пора.

Александр. Ну что ж, идемте.

Поднимаются по лестнице в покои Павла. Навстречу Панин.

Панин. Император мертв.

Пален подхватывает падающего Александра.

Пален. Идемте, Ваше Величество! Гвардия ждет. Пора царствовать!

Вот так и замыкаются круги. А кажется, что камень тонет без последствий.

Занавес

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«История любит повторять понравившиеся ей сюжеты».

— Ф. Энгельс

Примерно 1725 год. Пётр Алексеевич неожиданно умирает. Ну как неожиданно — внезапно. Ну то есть как внезапно — не оставив прямого указания, кому все достанется. А в России нет же ничего личного. Закона о наследовании достоверного на тот период времени нет. Но система и в этот раз не дрогнула.

Потом наступает 1727-й, а дальше и 1730-й. Всё по-разному и всё одинаково.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Екатерина I
• Меншиков
• Пётр II
• Голицын
• Долгорукий
• Долгорукий-мл.
• Ягужинский
• Анна Иоанновна
• Бирон
• Шереметев
• Апраксин
• Остерман
• Верховенский
• Головкин
• Толстой
• Англичанин
• Француз
• Помещики
• Чиновники
• Ленин

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Дворец Меншикова. В большой зале на диванах сидят-лежат трое. Собственно Меншиков, он же светлейший князь. Ягужинский, командир Семёновского полка, и Апраксин, командир почти всего на свете, а особенно флота.

Ягужинский. Подкосил нас Пётр Алексеевич, осиротил и оставил без путеводителя. Да.

Апраксин. Что делать-то будем, светлейший?

Меншиков. А как всегда, ребята. Слабоумие и отвага нам в помощь. Помните, как бывало?

Ягужинский. Да, бывало. При нем-то хорошо было чудить, а без него как-то непривычно.

Меншиков. Привыкнешь. Царица у нас есть — Екатерина, какие могут быть сомнения? Она законная наследница.

Апраксин. А Петя?

Меншиков. Мал еще. И там свалка вокруг него. А мы сейчас Екатерину закрепим, а с ним потом разберемся.

Ягужинский. Лады.

Меншиков. Ты давай в казармы, выводи семёновцев и преображенцев. Продемонстрируем силу и монолитность.

Апраксин. Корабли в Неве есть. Построю экипажи на палубах, выкачу пушки. Все увидят.

Меншиков. Ну, в общем, вас учить не надо.

Апраксин. Надо-надо. И тебя надо, светлейший. Не зазнавайся. Иначе нам всем будет туго.

Меншиков. Ладно. И побольше цинизма.

Апраксин и Ягужинский уходят. Меншиков встает у окна и смотрит на Неву. На душе у него неспокойно.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Дворец Петра, покои императрицы Екатерины. Входит Меншиков.

Екатерина. Что скажешь, князь?

Меншиков. Ваше Величество, теперь вы императрица. Приказывайте.

Екатерина. Уверен, что не нужна повторная моя коронация? Достанет ли этого для всех?

Меншиков. Достанет, не переживайте. Гвардия с вами, а что еще надо?

Екатерина. Ну смотри, останешься ты, светлейший, если что, с голой жопой.

Меншиков. Не шути так, матушка.

Екатерина. Не называй меня так, что я — корова?

Меншиков. Ну зачем корова, ты шикарная правительница, надежда наша и опора.

Екатерина. Мне не хватает моего императора, как я без него буду. Он был опорой нам всем. А что теперь?

Меншиков. Всем трудно. Ну как-нибудь… как-нибудь.

Екатерина. Не забывай: случится что со мной, тебя не станет мигом. Все точат на тебя клыки, всех ты обобрал. Попридержал бы похоть свою.

Меншиков. Обидно говоришь, матушка.

Екатерина. А кто тебе еще скажет? Пошел прочь, с глаз моих долой.

Меншиков (с улыбкой). Конечно, государыня.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Меншиковский дворец. Большая гостиная. В ней сам князь. Входит лакей и докладывает о прибытии графа Шереметева.

Меншиков. Проси.

Шереметев (входя). Приветствую, дорогой и светлейший князь. Спасибо, что нашли время среди тяжких трудов.

Меншиков. Полно, граф. Тут все свои.

Шереметев. Я хотел тут дело земельное одно утрясти и вообще понять, что да как теперь будет.

Меншиков. Земля за лояльность. Всегда так было. А как будет?.. Служим тем, кому служили. Ничего не изменилось. Она — законная императрица. Была коронованной в Успенском соборе соправительницей. Теперь будет править одна. Ты же был на коронации, граф?

Шереметев. Был, конечно.

Меншиков. Режим не изменился, и всем, кто думает иначе, с нами не по пути.

Шереметев. Может, все-таки сделать еще одну коронацию? На всякий случай.

Меншиков. Ни к чему народ возбуждать, а служивых от дел отвлекать.

Шереметев. Вам видней, светлейший! Вам видней. А как с моим делом? С землей? Мы же уже это обсуждали.

Меншиков. Ну раз обсуждали — решим. Готовь бумаги и приходи. Шереметев кланяется и уходит. Меншиков опять у окна произносит свое любимое: «Вот суки».

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Меншиковский дворец. Князь в кабинете. Входит дворецкий. Докладывает, что к нему прибыл Верховенский.

Меншиков. Проси.

Верховенский. Добрый день, Ваше Сиятельство.

Меншиков смотрит бумаги, переданные посетителем.

Верховенский. Есть кое-что на словах.

Меншиков. Говори.

Верховенский. Слухи в целом нехорошие. В смысле — они никакие. Но фон…

Меншиков. А что фон?

Верховенский. Не артикулированное недовольство и даже разговоры о смене вех.

Меншиков. Даже так? И откуда ветер дует?

Верховенский. Долгоруковы, Голицыны, Шереметевы. Лояльны, но неустойчивы. Смотрят в основном на гвардию и на здоровье императрицы.

Меншиков. Будет прямое указание о наследовании. Что им еще надо?

Верховенский. Считается, что Вашей Светлости слишком много. Впрямую не говорят, но брезгливы.

Меншиков. Вот суки. Ладно, ступай покуда.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Бал у Шереметева. Послы французский и английский у буфета. Случайно, абсолютно случайно столкнулись.

Француз. Как настроение, милорд? Мы всё еще с Петербургом или опять с Москвой?

Англичанин. Мы там, где здешний двор. (Смеется.) Что думаете?

Француз (не слишком любезно). Думаю, что ждет нас калейдоскоп.

Англичанин. Реально? (Ненавидит французов.)

Француз. Ну а как? На чем все держится? На гвардии? Режим не опирается на институты и даже на закон.

Англичанин. Все зыбко, я согласен. Но что нам делать — мы лишь смотрим. Хотя б глаза мои не видели порой.

Француз. Императрица нездорова, а значит, не надо быть очень умным, зная местные реалии, чтобы предположить, что заговоры уже плетутся, а под наследников копают.

Англичанин. А Меншиков? Он не допустит раскола, гвардия ведь с ним.

Француз. Кто знает, может, вы и правы. Увидим. Ждать, я думаю, недолго.

Англичанин. Приятно было повидать вас, барон.

Француз. Взаимно, капитан, взаимно.

Бал продолжается. Буфет наполняется.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

##

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Ораниенбаум. Меншиков и наследник Пётр (будущий Пётр II) верхом на охоте. Едут рядом.

Пётр. У вас хорошие лошади, князь.

Меншиков. Я их люблю.

Пётр. Я тоже.

Меншиков. Я вам присылал. И пришлю еще, из самых лучших.

Пётр. Спасибо.

Меншиков. Императрица подписала бумагу, по которой вы полноправный император после ее смерти.

Пётр (скривился, но незаметно для Меншикова). Какая честь.

Меншиков. Она всё больше нездорова и не хочет, чтобы Россия осталась без власти хоть на минуту… Без законной власти.

Пётр. Понятна ее тревога. Но вы же обо всем позаботились, наверное. Мне не надо вникать?

Меншиков. Нет-нет, конечно. Постепенно я вас введу во все дела. И всё расскажу. Где надо, подстелю. Всё будет гладко.

Пётр. Не сомневался в вас. Вы столько лет служили императору. И теперь императрице. Кто может усомниться в вас.

Меншиков. Приятные слова. Спасибо. Вы не забудьте их уж, сидя на престоле.

Смеются. Кони топчутся.

Меншиков. Поехали скорее. Наверно, ужин уже готов.

Пётр. Согласен. Я голоден.

Пришпоривают коней.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Усадьба Голицыных где-то под Москвой. В гостях Шереметев. Заехал по-соседски. Ему рады.

Голицын. Граф, нечаянная радость! Какими судьбами. Мы ведь только виделись намедни — и вот опять.

Шереметев. Князь, вы приглашали — я решил заехать. Хотелось все-таки поболтать о Петербурге, о дворе, о светлейшем князе.

Голицын. Вот вы какой прыткий. Сразу быка за рога. Все вы, петровские, такие. Нетерпеливые.

Шереметев. Так продолжим как бы начатый, но прерванный разговор, когда наследника престола встречали. Помните?

Голицын. Ах да. У Долгоруких. Помню. Так новостей у нас нету. Это вы были в столице — расскажите.

Шереметев. Императрица болеет, светлейший правит.

Голицын. Может быть, темнейший?

Шереметев. Это как вам будет угодно. Я лишь хочу сказать, что и не близок я, да и не буду. Нам предстоит, я полагаю, череда потерь и превращений в империи.

Голицын. Может быть.

Шереметев. Так вот хочу сказать, что я всегда к услугам вашим.

Голицын. Взаимно это, граф.

Шереметев. Так я не буду отвлекать вас более. Поеду дальше.

Голицын. Не смею задерживать.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Зимний дворец. Екатерина при смерти. В ее покоях появляется Меншиков.

Меншиков. Ну как ты, матушка?

Екатерина. Да вашими молитвами. Плохо мне, и всё хуже и хуже.

Меншиков. Думаешь, я опоздал? Тяжело мне будет без тебя.

Екатерина. Ты опоздал? Это я не знаю. А трудно будет — это точно.

Меншиков. Что делать мне прикажешь?

Екатерина. Будь поближе к наследнику, что еще. В этом твоя сила. Иначе порвут сразу. Тебя ненавидят, и вполне справедливо. Я тебе не раз говорила. Ты их презираешь — и поэтому близорук.

Меншиков. Ну ладно-ладно. Все горазды советы давать.

Екатерина. Надо мне было самой тебя прихлопнуть. Да пожалела. Но они справятся.

Меншиков. Они и пикнуть не смеют.

Екатерина. Хорошо, коли так. Жени свою дочь на Петре. Единственный твой путь к спасению.

Меншиков. Ты знала?

Екатерина. О чем?

Меншиков. Ладно. Пойду с медиками поговорю, да пару еще привезу. Может, они помогут. Заморские.

Екатерина. Они все заморские, а толку — ноль.

Меншиков. Балы, балы.

Екатерина. Пошел вон!

Меншиков. Всенепременно.

Уходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Апраксин и Долгорукий. Ж арко спорят об охоте. Выясняют друг у друга разные приемы при разных видах. Страшно друг другом недовольны.

Апраксин. Князь, я понимаю, вы отменный охотник, но должен возразить.

Долгорукий. Зачем нам ссориться?

Апраксин. Согласен. Ну по рукам тогда, остались при своих.

Долгорукий. Скажите лучше, как армия, как флот. Не надо ли помочь?

Апраксин. Нет, у нас всего хватает, и лично князь светлейший за всем следит.

Долгорукий (смеясь). Все знаем мы, что человек он дотошный. И тем не менее. Почту за честь устранить какие-нибудь проблемы.

Апраксин. Ценю. И буду помнить. Мы не чужие.

Долгорукий. Вот и я об этом хотел сказать. Времена смутные опять. Мы можем быть полезны.

Апраксин. Несомненно. Растеряно расходятся. «Что это было?» — думает каждый из них.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Зимний дворец после коронации Петра II. Он только что вернулся из Москвы. Кабинет царя. Входит Меншиков.

Меншиков. Как вы ни заняты, вас надобно отвлечь.

Пётр. Да отвлекайте сколько вам угодно.

Меншиков. Ваше Величество прекрасно осведомлены, как моя дочь любит вас и как она надеется стать вашей супругой.

Пётр. Я не тороплюсь.

Меншиков. Никто и не спешит. О помолвке только и объявлено. Даты не назначены.

Пётр. Я устал. Я не хочу.

Меншиков. Не хотите чего?

Пётр. Продолжать этот разговор. Как наши дела, в порядке? Государство? Армия? Народ?

Меншиков. Всё в полном порядке, государь. Не беспокойтесь. Вам будет сделан доклад о состоянии дел.

Пётр (не слушая). Ну вот и славно. Я устал. Ступайте и служите.

Меншиков. Слушаю, мой государь.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Меншиковский дворец. Князь в кабинете. Входят офицеры и чиновник.

Чиновник (открывает папку и читает). Указ Его Императорского Величества о лишении князя Меншикова всех титулов и состояний. Отправить в ссылку со всем семейством в город Берёзов. Если не подчинится — расстрелять.

Меншиков молча смотрит на вошедших. Дочитав, чиновник отдает указ Меншикову.

Меншиков (беря бумагу). Где император?

Чиновник. Он давеча уехал в Москву. Собирайтесь, мы ждем.

Меншиков. Да-да, конечно.

По дворцу бегают слуги, плачут бабы. Звучат топоры и пилы. Так меняется эпоха. Слушайте все.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Мавзолей. Кабинет Ленина. Ильич опять проводит видеоурок.

Ленин. В чем причина катастрофы Меншикова? В тотальном непонимании масштаба процессов, происходящих при дворе. В обстановке, когда после смерти Петра старые элиты мечтают о реванше, он сидит сложа руки. Нет репрессий. А в такой ситуации не репрессируешь ты — значит, репрессируют тебя. Третьего не дано.

Вопрос от слушателя. А если породниться с властью?

Ленин. Поздно. Надо было наследников взращивать сразу. В слое. Старом. А теперь? Теперь — всё.

Вопрос. А…

Ленин. А люди, стоящие за Петром II, тотально хороши. Почему? Они лишь позволяют режиму меняться под новый баланс. Они ничего не придумывают, не морщат лоб, не строят из себя умных. Следуют за событием и дают ему свершиться. Вуаля!

Вопрос…

Но картинка уже пропала. Связь в мавзолее очень неустойчивая. Или вождь устал отвечать на дурацкие вопросы.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Пётр II в угодьях Долгоруких. Едут с Иваном, сыном хозяев. Другом и спутником.

Пётр. Лошади у вас хороши и охоты знатные.

Иван. Это что! Еще похлеще будут, когда подальше в земли заберемся. Есть такие места…

Пётр. Вот это прям как надо. Хочу так жить, а не в сраном Петербурге сидеть на ледовом флоте, на мостовых этих каменных, в сенатах этих. Разгоню всё к черту!

Иван. Да ладно вам, Ваше Величество, пусть себе. Они там, мы тут. Они пусть своим занимаются и к нам не лезут.

Пётр. Этого ж невозможно добиться! Я уехал, а они бумагами одолевают, развели какие-то учреждения, департаменты, коллегии. Проходу не дают.

Иван (смеется). Ну здесь-то не достанут.

Пётр. Пожалуй. Давай на месяц на охоту уедем.

Иван. Чего проще. Повелевайте!

Пётр. Велю: завтра же и едем.

Иван. Для вас всё и всегда готово.

Пётр. Кого возьмем с собой?

Иван. Так табор наш людей пятьсот. Иль больше. Всякий там найдется.

Пётр. Отлично, как я рад.

Иван. Давай к отцу заедем попрощаться.

Пётр. Давай, я думал, мы у вас ночуем.

Иван. У нас, но он в другом поместье сейчас. Тут рядом.

Пётр. Вперед. Но ненадолго.

Иван. На минутку.

Едут, едут, едут.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Голицын и Апраксин перед заседанием Тайного совета.

Апраксин. Все-таки хорошо придумал Меншиков, светлейший князь, учредить Тайный совет.

Голицын. Как форма — хорошо. Но чем он ему помог? А почему? Не было проекции власти. Гнездо на ветру. Не спасает. А вот если наполнить содержанием, то есть осветить властью, тогда другое дело.

Апраксин. Да, маленький Пётр не любил всё это, и поэтому мы сейчас в Москве с тобой разговариваем.

Голицын. Он не любил, и поэтому совет может пережить его только в случае, если выбрать царя. Именно выбрать. Чтобы совет правил от легитимности царя.

Апраксин (смеется). Мудрено говоришь.

Голицын. Но суть понятна. Ты согласен?

Апраксин. Выбирать? Так кто же будет против?

Голицын. Может, гвардия?

Апраксин. Им сейчас вроде всё равно.

Голицын. А как другие?

Апраксин. Кто ж их знает. Ты, князь, вопросы такие задаешь. Прям тайным приказом пахнет. (Смеется.)

Голицын сначала не понимает, потом тоже смеется, а потом ухохатывается. Апраксин смотрит на него с отвращением.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Остерман и Долгорукий-старший обедают.

Долгорукий. Так что вы скажете, милейший?

Остерман. Бумаги ваши неплохи. Но, право, дайте же поесть.

Долгорукий (не слушая). У нас правители мрут так часто, что не знаешь, что же дальше.

Остерман. Ну, тут не я ваш советчик. Тут вы уж сами.

Долгорукий. А про кондиции что скажете?

Остерман (пожимает плечами). Князь, вам видней. Я лишь чиновник. Многим обязан — и вам, и им, и им. Вы понимаете?

Долгорукий. Ну вроде да, но не уверен.

Остерман. Вот видите.

Долгорукий. Но фрикасе неплох.

Остерман (оживляется). Да он прекрасен!

Долгорукий. Вот в чем ваш интерес. (Смеется.)

Остерман. А что нам остается — лишь споры о еде.

Долгорукий. Вы так привяжете меня, что я поважусь ездить к вам.

Остерман. Окажете мне честь. Всегда здесь рады вам, князь.

Долгорукий. Когда мне за бумагами прислать?

Остерман. На следующей неделе пусть подъезжают, всё готово будет.

И будет еще много-много полных тарелок и пустых фраз, пока они расстанутся.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Заседание Тайного совета, учрежденного еще Екатериной I с легкой руки Меншикова для снятия давления на него двора. Теперь этот институт хочет использовать Голицын в момент очередного кризиса династии.

Голицын. Мы много обсуждаем персон, но все они имеют изъяны и совершенно не подходят на фоне Анны Иоанновны.

Толстой. Да откуда вы ее выкопали?

Голицын. Давайте Елизавету или Анну, все-таки дочки Петра Алексеевича.

Долгорукий. Нельзя, что вы! Сразу нас всех отстранят. Мы не сможем навязать им наше мнение.

Головкин. А надо?

Голицын. Такой шанс грех упускать, ребята. Ну, Анна Иоанновна вне наших реалий. Без детей, без мужа. Идеальный кандидат для Тайного совета.

Долгорукий. Ну пожалуй.

Головкин (пожимает плечами). Наверное.

Остерман. Меня не спрашивайте.

Апраксин. Я болею очень, чего с меня взять, я думать о таком не в силах.

Голицын. В целом никто не против, а это главное в решениях совета. Утверждена кандидатура Анны Иоанновны.

Головкин. Что дальше?

Голицын. Я подготовлю бумаги — и будем просить князя Долгорукова съездить в Митаву поговорить с будущей императрицей.

Долгорукий. Да. И пусть она там при мне и Голицыне подпишет.

Голицын. Решено?

Все молчат.

Голицын. Решено!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Митава. Дворец герцогини Курляндской. Приезжает посольство Тайного совета.

Анна. Я рада вам, господа.

Долгорукий. Нас послал Тайный совет, чтобы мы предложили тебе, герцогиня, российский престол.

Анна долго молчит.

Долгорукий. Анна Иоанновна!

Анна. Тяжкий крест это, господа, а я слабая женщина.

Долгорукий. Мы не оставим вас одну на этом поприще. Понимая трудности, Тайный совет готов помогать вам во всем. И более того — нести часть ответственности.

Анна. Вот как? Это интересно.

Долгорукий. Ну так как, матушка, согласна ты?

Анна. Так дайте почитать бумаги. Наверное, они при вас.

Долгорукий (протягивая ей кондиции). Вот они.

Анна читает, потом идет к столу, берет перо и подписывает.

Долгорукий (страшно доволен). С вами приятно иметь дело.

Анна. С вами тоже. (Бросает перо.) Пойдемте обедать, господа.

Голицын смотрит на Долгорукова.

Долгорукий. Спасибо, Анна Иоанновна, но нам надо ехать.

Анна. Как знаете.

Голицын и Долгорукий выходят.

Голицын. Слишком легко как-то всё прошло.

Долгорукий. Так и должно быть.

Голицын смотрит на Долгорукого. Они садятся в карету и уезжают.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Там же. Анна и Бирон. Обедают.

Анна. Что скажешь?

Бирон. Надо быть императрицей. Кондиции порвать, и на кол всех смутьянов!

Анна. Ну ты горяч.

Бирон. Никак иначе. Сразу. Только так.

Анна. Думаешь, гвардия поддержит?

Бирон. Конечно. Что им до князей.

Анна. Тогда быстрей в Москву. Там все поймем.

Бирон. Конечно. Сами всё расскажут. Не дергайся и не спеши.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Псков. Курляндская герцогиня в России. Дом, отведенный ей на ночлег Тайным советом. Везде офицеры. К дому подъезжают местные помещики засвидетельствовать свое почтение.

Помещики. Ты с ними, матушка, построже.

Анна. С кем?

Помещики. С нами. И с ними. (Смотрят в сторону Москвы.) Больно сильно умные они.

Анна. Поняла.

Анна (Бирону). Так везде, что ли, будет?

Бирон. Конечно.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Москва. Резиденция Анны Иоанновны. Еще не царицы, но уже и не курляндской герцогини. Анна принимает чиновника Остермана.

Остерман. Ну право, матушка, вы ропщете на прием совершенно зря.

Анна. Они все ходят, ходят, бьют челом — а для чего?

Остерман. Хотят понравиться и службу себе справить.

Анна. Они говорят все, что кондиции мне не нужны, что старые князья зарвались.

Остерман молчит.

Анна. Гвардейцы тоже ходят и молчат. Что это значит?

Остерман. Раз ходят, значит, на тебя надеются, а раз молчат — приказа ждут. Всё в вашей власти будет скоро.

Анна. Я слышала, ты Меншикова в ссылку отправлял. Как? Было страшно? Трудно?

Остерман (отводит глаза). Я не могу вам говорить об этом.

Анна. Служака ты. Люблю таких. Ступай покуда.

Остерман. Желаю вам прекрасной коронации и царствования спокойного.

Анна. Спасибо. Всё. Давай уже, давай.

Остерман уходит.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Усадьба Долгоруких. В кабинете хозяин дома. Входят гвардейцы. Впереди чиновник.

Чиновник. По указу Ее Императорского Величества лишить всех титулов и состояний и сослать в Сибирь. (Передает Долгорукому указ.)

У Долгорукова на лице ужас.

Чиновник. Давайте, собирайтесь живо.

Долгорукий. Сейчас-сейчас.

В доме стучат уже молотки и визжат пилы. Готовится род Долгоруких в дальнюю дорогу.

Занавес

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Ежи Мнишек задолжал много денег. Но он был человеком предприимчивым, а рядом лежала страна в проблемах. Он решил прибрать бесхозную страну и решить свои проблемы как бы по ходу решения ее проблем.

Что из этого вышло? Ну, это детектив. Для начала он находит Дмитрия, сына Ивана Грозного, и женит его на своей дочери, а потом возводит их на российский престол. Хрупкость конструкции не смущала почти никого. Ни князей, ни бояр, ни мать Дмитрия, ни церковь, ни Успенский собор.

Все было в масть. Ну как тут не впасть.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Ежи Мнишек
• Марина Мнишек
• Шуйский
• Долгорукий
• Голицын
• Филарет
• Михаил Романов
• Дмитрий
• Еще один Дмитрий
• Минин
• Пожарский
• Одоевский
• Марина Нагая
• Гермоген
• Шереметев
• Трубецкой
• Мстиславский
• Бояре
• Ленин
• Малыш

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Где-то в Польше. Ежи Мнишек и его дочь разговаривают о будущем. Их будущем.

Марина. Ты, конечно, большой озорник, папа, но что будет, когда всё раскроется?

Ежи. Ничего не раскроется, если мы будем считать это правдой. По-настоящему. Именно на этом всё и будет стоять.

Марина. Ну я, допустим, смогу. А ты? Ты же слишком циничен для веры.

Ежи. Поменьше соплей и побольше женского. Много женского — узелки, завязочки, бантики, брошки, булавки. Утопи себя в этом.

Марина. А что будешь делать ты?

Ежи. Я буду с боярами и князьями показывать им их выгоды. Перспективы. Должности. Богатства. Титулы. Ну всё, как это и бывает.

Марина. Откуда ты знаешь, как бывает?

Ежи. Как я выдумаю, так и будет. А значит, так и было. Что ты в самом деле, как твоя мать!

Марина. Я не помню свою мать.

Ежи (смеется). Зато я помню. А ты не помнишь, и это хорошо. Ты очень на нее похожа, и этого достаточно. Смотри в зеркало и представляй ее.

Марина. Ты меня пугаешь.

Ежи. Не бойся. Не будешь бояться — и не будет страшно. Всё просто, видишь?

Марина. Вроде бы.

Ежи. Ладно, отдохнули — и вперед.

Марина. Вперед! Вперед — и никогда назад!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Шуйский и Долгорукий. Где-то в Москве. В палатах каменных. Возможно, в Голицыных.

Шуйский. Ну что ты мнешься всё время, князь. Такие дела! Такие возможности! Сейчас вот Годуновы пали. Причем прям все. Это ли не чудо? Чуть Русь не уморили!

Долгорукий. И что теперь? Чем стало лучше? Ты слишком шустрый, Шуйский. Много нахватал.

Шуйский. И тебе советую. Тут вот ко мне Мнишек приезжал. Просил поддержать царевича Дмитрия. Ты как?

Долгорукий. Ну это же нелепая выдумка. Чудо спасения. Бред!

Шуйский. Может, да. Но чем нам хуже? Коронуем. Будет царь, а там посмотрим.

Долгорукий. Поляки. (Морщится.)

Шуйский. Ну и что! Договоримся. Разделим по влиянию на всё.

Долгорукий. Я посмотрю пока в сторонке.

Шуйский. Смотри не перестой. Но с Дмитрием согласен?

Долгорукий. Против не буду.

Шуйский. Ну и ладно. Хорошо. Пойдем, князь, покажу тебе я упряжь новую свою.

Долгорукий. Давай, похвастайся, оттаешь.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Царевич Дмитрий, Мария Нагая и бояре. Обсуждают коронационные мероприятия.

Бояре. Мария, так сын ли это твой? Скажи нам.

Мария Нагая. Да, это сын, кровиночка моя. (Плачет.)

Царевич Дмитрий. Как я рад, что снова вместе мы. Что ты жива, здорова.

Бояре. Тогда назначим день венчания на царство. Когда ты хочешь?

Царевич Дмитрий. Не хочу откладывать, быстрее как возможно.

Бояре. Народ собрался, просит, чтоб ты вышел.

Царевич Дмитрий. Обязательно. Пойдем все вместе. С народом мы должны стоять.

Бояре. И в Думу к нам мы тоже ждем тебя.

Царевич Дмитрий. Я буду обязательно. И скоро.

Мария Нагая. Дай обниму тебя опять.

Царевич Дмитрий (обнимает ее). Потом наговоримся, мама.

Бояре, царевич и Нагая идут на балкон. Внизу толпа. При виде Дмитрия начинает реветь. Все плачут.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Царь Дмитрий и Марина Мнишек. Перед совместной коронацией. Она жена и царица.

Марина. Все-таки как-то всё впопыхах. К чему спешка?

Дмитрий. Я ждал слишком долго.

Марина. Сейчас торопливость некстати. Народ не сильно любит тебя, про себя вообще молчу.

Дмитрий. Ты знаешь, почему. Поляки твои давят. И отец твой, и король. Они не получили, как им кажется, того, на что рассчитывали. И ты — напоминание об этом.

Марина. А почему ты не объяснил, что не ко времени всё это? Бояре недовольны. Мы — католики. Попы в народе мутят. Что ты молчишь?

Дмитрий. Как я скажу? Кому? Им всем легко, сидят там, в Польше, в ус не дуют.

Марина. Они не понимают настроений.

Дмитрий. Вот именно. Но всё это херня. Ведь ты, любовь моя, становишься царицей. Не чудесно ли это?

Марина. Чего-то мне не кажется, что это хорошо. И вовсе не возбуждает.

Дмитрий. А я?

Марина. А ты подавно. Оба смеются, идут закусить, потом в постель, потом опять к столу. Гормоны всё спрямляют.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Шуйский и Мнишеки после расправы толпы над царем Дмитрием. Мнишеки пойманы и под арестом в одном из домов Шуйского в Москве.

Шуйский. Ну как вас кормят?

Ежи. Да неплохо.

Марина. Как, Шуйский, ты нетерпелив. Убьешь нас?

Шуйский. К сожалению, нет. Хочу я через вас с Речью Посполитой договориться. Вы теперь актив.

Ежи. Ты деловой. Я знал всегда. Но почему ты рвешься к власти сейчас? Момент неподходящий.

Шуйский. Стихия, мы в потоке. И вы, и я. Мы все под давлением судьбы.

Марина. О, как заговорил!

Ежи. Ну ладно: как всё будет?

Шуйский. Вас отправлю в Ярославль, подальше от толпы, а там посмотрим, как пойдут договора.

Ежи. Мы можем сами.

Шуйский. Отпустить? Нет. Вам сейчас нет веры. Уйдете налегке? Так не пойдет.

Марина. Ты слишком верткий, князь.

Шуйский. Я не князь уже.

Марина. Я — царица, не забывай.

Шуйский. Я не забуду, ты забудь. Всё. Я пошел. Наш разговор окончен. Без глупостей себя ведите.

Ежи. Спасибо, царь.

Шуйский. Так лучше.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Царские палаты. Москва. Шуйский стоит у окна. Давно стоит. Думу думает. Входит человек и докладывает о прибытии митрополита Ростовского Филарета.

Шуйский. Зови.

Входит Филарет.

Филарет. Ну здравствуй, царь.

Шуйский. Вашими молитвами.

Филарет. Я приехал. Чего звал?

Шуйский. Давай мощи Дмитрия переносить, смуту закрыть надо. Покажем, что давным-давно уже нет Дмитрия с нами.

Филарет. Как прикажешь. Ты — царь.

Шуйский. Перестань меня тыкать. Я — царь. Знаю, ты тоже хочешь. Родовитый ты. Но не судьба тебе, больно хитрый.

Филарет. Подождем, еще не вечер.

Шуйский. Утро уже, проснись.

Филарет. Ладно-ладно, не бушуй. Мы все измазались в аферах Мнишека, давай не будем портить себе нервы.

Шуйский. Тогда иди и делай.

Филарет. Здрав будь, царь.

Кланяется и уходит. Шуйский смотрит ему вслед. Дует губами. Потом плюет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Мнишеки в Ярославле. Дом. Вечер. Гонец от Шуйского.

Гонец. Приказывают вам собираться. Вот указ. Вас включили в договор с Польшей. Завтра выезжайте.

Ежи. Отличная новость. Хочешь выпить?

Гонец. Не откажусь.

Ежи (наливает ему из бутылки). Что нового в Москве?

Гонец. Мир. Конец войне.

Ежи. Я это понял. Что на деле?

Гонец. Бояре всё не ладят меж собой, и Шуйского ругают.

Марина. А кто там среди бояр самый главный?

Гонец. Мстиславский, говорят, и Трубецкой.

Марина. Нас вспоминают?

Гонец. Но вот же вспомнили. Отпускают вас. Свобода.

Марина. Свобода — штука спорная для нас. Я ведь царица.

Ежи. Ну не начинай. Молчать мы обещали.

Марина. Кому?

Ежи. Ну кому — Шуйскому.

Марина. А боярам мы не обещали. Ежи наливает еще. Марина подходит поближе. Вечер обещает быть долгим.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Ежи Мнишек и Дмитрий II. Царские покои в Тушине.

Дмитрий. Спасибо, что приехали.

Ежи. Ну, выбора у нас не было. Мы ехали домой — в Польшу.

Дмитрий. Домой никогда не поздно.

Ежи. Вы не похожи на мужа моей дочери.

Дмитрий. Я болел. Я обгорел при пожаре, когда чудом спасся от толпы. Рад, что и вы спаслись. Марина здорова?

Ежи. Царица? Да.

Дмитрий. Сыграем еще раз?

Ежи. В то же самое? За сколько? В прошлый раз так ничего я и не получил.

Дмитрий. Мы с Мариной обвенчаемся, и всё будет по закону. Вам отступные — как отцу.

Ежи. Интересно. Но за Марину я решать не могу. Это ее жизнь.

Дмитрий. Я уже люблю ее.

Ежи. Она об этом еще не знает. (Смеется.)

Дмитрий. Может, и знает уже. Я послал ей пару подарков.

Ежи. Я поговорю с ней и вернусь.

Дмитрий. В любое время.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Мнишеки в своих покоях.

Ежи. Ну что мы теряем? Мы в плену де-факто. Можем продолжить прерванную игру. Уехать нам не дадут.

Марина. Всё это плохо кончится. Я знаю.

Ежи. Если знаешь, то поторопись.

Марина. Поторопиться в чем?

Ежи. Красиво жить поторопись. Он даст тебе сейчас всё. Надолго ли? Кто знает. Разбойники нас могли убить в любой момент. Нам падает в руки удача.

Марина. Что-то всё время мимо рук.

Ежи. Заткнись, непутевая.

Марина. Я твой джокер, так что не груби мне, папенька. А то сбегу в Москву к боярам.

Ежи. Там ждут тебя?

Марина. Может быть, и ждут. Тебе на горе.

Ежи. Ладно, не страдай. Я выполню всё, что ты захочешь. Закроем все долги и будем жить.

Марина. Да-да, я жить хочу. Я очень жизнь люблю. Но весело чтоб было.

Ежи. Я знаю.

##

СЦЕНА ПЯТАЯ

Покои патриарха. Входит гонец.

Гермоген. Ну, что за весть?

Гонец. Дмитрий назначил Филарета патриархом.

Гермоген. Вот даже как. Романовы уже кругом. И с этой стороны, и с той. Ладно. Ступай. Гонец уходит.

Гермоген. Скажите, каково! И что нам делать тут теперь? Открывается дверь, входит боярин Романов.

Гермоген. Входи. Я ждал тебя.

Романов. Давно ли?

Гермоген. С тех пор, как заимел ты патриарха собственного в семье.

Романов. А, ты об этом. Так я узнал сейчас, как и ты. Подумал, надо до тебя мне ехать и говорить с тобой.

Гермоген. О чем? Его я прокляну — и всё.

Романов. Не делай этого. Ведь там всё не всерьез, ты понимаешь.

Гермоген. Это как смотреть.

Романов. Оставь нам шанс. Мы вдруг спасемся от напасти и еще послужим. А если ты клеймо позора нам оставишь — тогда всё.

Гермоген. Чудовищная просьба у тебя. Как мне с ней жить, если я ее исполню? И не исполню — тоже не усну. Ты рубишь пополам.

Романов. Прошу не за себя. Подумай, не спеши.

Гермоген. Ступай. Спешить не буду, обещаю. Романов целует руку Гермогену и уходит.

Гермоген (глядя на руку свою). Вот прощелыга. Не знаю, как мне быть.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Филарет и Марина Мнишек. Даже непонятно до конца, как они смогли пересечься. В Тушине. В коридорах бесконечного конгломерата построек, называемых царским дворцом.

Филарет. Кого имею честь я видеть?

Марина. Вы Филарет? Пастырь?

Филарет. В какой-то мере — да. А вы царица наша?

Марина. А вы же пленник, кажется?

Филарет. Мы все на земле пленники. Иллюзий, гордыни, злых замыслов или добрых помыслов. Все мы в плену друг у друга.

Марина. О, вы мыслитель. Жаль, мы не встретились пораньше. Прислушалась бы я.

Филарет. Послушать никогда не поздно.

Марина. Так говорите.

Филарет. Бегите. Не живите жизнь чужую. Вас лишь используют. И бросят вас в огонь, коль приспеет случай. Вы поняли?

Марина. Давно я это поняла. Но скучно мне, досадно и обидно. Поэтому я здесь. Я не в плену, я лишь в игре. Чем кончится? Я знаю. А вы?

Филарет. Я знаю лишь отчасти. Всё в случае порой, но у меня еще и проведение. Я Богу своему слуга и проповедник. И местоблюститель. Земля моя со мной. А ваша?

Марина. Нет моей. А впрочем, вот хоть эта. Моя ли? Иногда моя.

Филарет. Вы в прошлый раз лишь чудом же спаслись. Не ставьте на него опять.

Марина. Вы злой, идите к черту!

Филарет. Вот сразу видно — разные по вере. Да Бог судья вам. Я пошел, прощайте.

Марина. Злитесь понапрасну. Не попадайтесь больше мне вы на глаза.

Филарет смотрит на нее, но она не видит этого взгляда. Она увидит много таких. Не сейчас. Потом.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Заседание Боярской думы — вернее, семи бояр — в попытке решить, кого приглашать на царство: поляков или ребят из Тушина. Из себя выбрать было невозможно.

Трубецкой. Мы все понимаем, как ненавистен нам сброд из Тушина. Мы это всё недавно проходили, и не получилось ничего хорошего.

Голицын. А чем лучше поляки? Более нам понятны. И что из этого? Разве мы хотим, чтобы они нами правили?

Мстиславский. Ну, править, положим, будем мы.

Романов. Это как пойдет, тут не угадаешь, но я согласен, что польский король нам как-то ближе, нежели Дмитрий из Тушина.

Шереметев. Но он не православный. А у нас и так два патриарха.

Романов. Тут конфликта нет.

Трубецкой. Давайте что-то решать. Отправим посольства туда и туда? Или только полякам?

Мстиславский. Давайте — туда и туда. И решим по итогу или как время покажет.

Романов. Времени немного, и еды мало.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Дмитрий и Марина в своих покоях. Утро или вечер, точно не понять. Сумерки, в общем.

Дмитрий. Вот посольство от бояр. Что скажешь?

Марина. Им верить нельзя.

Дмитрий. Это понятно. Но наши действия какие? Брать Москву силой? Иначе — разброд и шатание. Давно войска стоят без дела. Скоро начнутся бунты.

Марина. Надо бежать, пока не поздно.

Дмитрий. Пожалуй. Отойдем и найдем новый ветер поддержки недовольных. Их много будет всегда. Вопрос в правильном их обустройстве.

Марина. Красиво говоришь.

Дмитрий. Ты со мной?

Марина. До конца.

Дмитрий. Тогда ты должна знать обо мне кое-что.

Марина. Что же?

Дмитрий. Я не Дмитрий.

Оба смеются. Падают на кровать. Бурная сцена страсти. Эротика по самочувствию.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Мавзолей. Кабинет Ленина Владимира Ильича. Очередной урок для изучающих институты и власть.

Ленин. Так вот, дорогие мои, если смотреть на так называемое Смутное время. Само это понятие мутное до невозможности. Его придумали не историки, а пропагандисты типа Уварова или по их заказу. Период после смерти Ивана Грозного можно назвать периодом поиска идентичности для власти, она в ту пору прыгала, как мячик, из рук в руки, но некая система уже прощупывалась. Рой, так сказать, уже был, но алгоритма еще не было. Поэтому и сбои, которые мы видим.

Слушатель. Но позвольте, Владимир Ильич! Это же свобода — отсутствие алгоритма.

Ленин. Нет, голубчик, отсутствие алгоритма — это случайность, а свобода — это наличие ресурса и права, его защищающего.

Слушатель. А как же власть? Она что — несвободна?

Ленин. Ну почему. Вот Марина Мнишек была свободна, пока не связалась с властью. А ее сын и вообще не знал, что он жил. Так рано его повесили.

Слушатель. Варвары.

Ленин. Нет, они охранители. Была ошибка, сбой, они ее поправили. Ну, как смогли.

Слушатель. Но они ведь свергали тех, кого сами выбирали.

Ленин. Именно. Это показывает, насколько несовершенна была власть в те годы. Ее механизм держался на мнении толпы, а это максимально нелепо.

Слушатель. Одни и те же люди выбирали мнимых царей, приглашали чужих царей и потом выбирали опять. Откуда у них было столько права, столько легитимности?

Ленин. Легитимность не дают, ее берут. Это инстинкт власти. Коридор возможности. Функция именно в этом — понять возможность. Шуйский понял и попробовал. Бояре, Дмитрий, Филарет, ну и, конечно, Одоевский — все молодцы.

Слушатель. Не совсем понимаю.

Ленин. Уничтожение символа есть символ. Какой вывод? Получаешь власть — получаешь имя. Для власти имя не важно. Она всегда останется. С вами или с кем-то другим. Но имя может попытаться стать властью — и это, конечно, порок…

Связь, как всегда, прервалась внезапно. Мавзолей — там так много всего.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Минин, Пожарский и Одоевский где-то под Москвой, в лесу, у костра. Пожарский лежит на расстеленном покрывале, рядом с ним сидит Одоевский, ест из котелка.

Минин. Вам-то, князья, непривычно в таких условиях.

Одоевский (утирая усы). Это даже мило.

Пожарский. Вот скоро возьмем Москву, будем в кроватях ночевать.

Одоевский. Кто тебе сейчас не дает? Поехали, у меня тут имение рядом.

Пожарский. Ну мы же в походе.

Одоевский. Понимаю.

Минин. Вы слишком сложные, вы не понимаете логистики войны. Мы не можем не поддаваться унификации. Тогда всё легче, и дешевле, и быстрее. Снабжение — это кровь войны.

Одоевский. Вот видишь, князь, тут и без нас разберутся. Поехали!

Пожарский. Поезжайте, князь. Я, пожалуй, останусь, я люблю походы. Раньше не понимал, а теперь полюбил.

Одоевский уходит. Минин смеется. Пожарский качает головой.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Пожарский, Одоевский, Трубецкой решают созывать Земский собор для выбора нового царя.

Пожарский. Надо решать что-то.

Трубецкой. Соберем Земский собор, что еще?

Одоевский. Кого будем выбирать?

Трубецкой. Мы князья — князей и будем. Народ после Дмитриев не примет неродовитых.

Пожарский. Согласен. Пусть Минин займется приготовлениями, он очень хорош в этом.

Трубецкой. Я не против.

Пожарский. Давайте только без интриг.

Трубецкой. Так не получится, наивная душа. Интриги — суть всего процесса. Ведь очевидных кандидатов нет. А значит, будут сговоры.

Пожарский. Обидно. Вроде ж всё очистили от скверны

Одоевский. Так скверна не вовне, а в нас.

Пожарский. Обидно говоришь.

Трубецкой. Зато правдиво.

Одоевский. По коням, братцы, надо дело делать.

Разъезжаются.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Где-то в Москве, в палатах каменных. Иван Романов (брат Филарета и дядя Михаила Романова, участник правления бояр, свергнувших Шуйского, законного на тот момент царя) и Шереметев обсуждают ход Земского собора. К избранию все ближе Михаил.

Шереметев. Пожарский кличет за Голицына. Того, что в плену.

Романов. Пожарский — хороший вояка, но муж никакой. Не понимает самости власти. Не нам чета, боярам опытным и древних родов.

Шереметев. Ты-то опытный, конечно, мы все с тобою заодно.

Романов. Ой ли? Что-то единства пока немного. Я знаю, кто-то и к Маринке ездил. Ее позвать хотели.

Шереметев. Неужели? Наверное, казаки Трубецкого.

Романов. Казаки — неудобная сила для нас. Их много разных. Как их причесать, не знаю.

Шереметев. Так знает Филарет.

Романов. Он далеко.

Шереметев. Но имя близко. И привилегии, и земли.

Романов. Разумно говоришь.

Шереметев. И главное — простит им смуту.

Романов. Государственно ты мыслишь. Не забуду. Ступай теперь, я Трубецкого жду, не надо, чтобы он видел нас вместе.

Шереметев. Прощай.

Романов. Увидимся мы скоро.

Шереметев. Я еду повидать святых отцов.

Уходит. Романов сидит, уставившись в пол. Потом встряхивает головой и трет лицо руками.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Урал. Постоялый двор. Изба. Марина Мнишек и князь Одоевский.

Марина. Ты воевода знатный. Ты бьешься до конца. Ты победил. Что дальше?

Одоевский. Мне велено доставить вас в Москву.

Марина. Избрали нового царя, я вижу, и верно служите ему.

Одоевский. Собор решил, не я.

Марина. Дай мне уйти. Я лишь исчезну, не буду на виду.

Одоевский. Да я бы рад, но сын твой — сей грех нельзя оставить на свободе.

Марина. Его ж убьете вы теперь. Тебе не жалко неразумное дитя?

Одоевский (шипит). Так не рожала б. Не было бы вовлеченных в грех.

Марина. Какие ж вы все бляди. Служить готовы хоть кому.

Одоевский (выпрямляясь). Я не елозил, чтоб ты знала. Многие предали тебя, не я.

Марина. Спаси.

Одоевский. Окончен разговор. (Солдатам.) Закуйте и ее, и прихвостня ее в железо и везите строго. И не дай бог что с ним случится. Шкуру со всех спущу.

Марина. Гори в аду.

Одоевский молча смотрит на нее. Не моргая. Потом выходит.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кремль. Палаты каменные. Представители Боярской думы у царя.

Царь. Бояре, что за дело?

Шереметев. Привезли Заруцкого, Марину и сына ее.

Царь. Исполнен наш указ — отлично.

Шереметев. Одоевский исполнил, князь.

Царь. Что дальше?

Трубецкой. Заруцкого на кол, Марину в монастырь, сына ее повесить.

Царь (в ужасе). Вот прямо так?

Романов. Да, и сделать всё публично. На Красной площади казнить Заруцкого. А у ворот на площади повесить малыша.

Пожарский. Иного выхода, похоже, нет. Иначе смуту мы не успокоим.

Шереметев. А нам и царство наше надо защищать не только изнутри, но и снаружи. Поляки жмут.

Пожарский. Да, там всё плохо, я сейчас оттуда. Владислав считает себя нашим королем.

Шереметев. И у него в плену много наших отменных людей.

Царь. Я знаю.

Трубецкой. Надо быстро делать, пока раздумья новые не пошли вокруг. Нам тут под боком их не надо.

Царь. Ну делайте тогда. Не будем медлить. Я за корону не держусь, но люди — мне они доверили покой оберегать, и я мудрить не стану.

Бояре. Быть по сему.

Уходят. Царь один. Дрожит и молится. Но ничего не помогает. Ходит из угла в угол. Снаружи крики. Бросился к окну.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Марина и малыш. Едут по Москве.

Малыш. Что это так красиво светится?

Марина. Не знаю.

Малыш. Я есть хочу.

Марина. Вот хлеб — пожуй.

Малыш. Попить бы.

Марина. Ну потерпи.

Малыш. Мне холодно и страшно.

Марина крепче прижимает его к себе.

Марина. Поспи.

Малыш. Нас убьют? Меня?

Обнимаются. Малыш целует ее. Кибитка останавливается. Дверь открывается, солдат выхватывает ребенка. Он вырывается и ревет.

Марина (опускает руки). Прости меня.

Малыш уже не слышит. Дверь закрывается. Кибитка едет дальше. Всё медленнее. Толпа кричит. Дверь открывается — и какие-то морды орут: «Смотри, смотри, твое отродье болтается в петле!» Марина не смотрит. Она лежит, откинувшись назад. Удар или припадок.

Занавес

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Полвека правления Ивана Грозного подходят к концу. Элиту бил-бил — не добил, семью бил-бил — тоже не добил. Половинчатые результаты остаются на руках сына Фёдора, его жены Ирины и брата жены Бориса Годунова. Им придется как-то жить со всем этим. И они делали это как могли.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Иван Грозный
• Годунов
• Шуйский
• Голицын
• Шереметев
• Долгорукий
• Фёдор
• Ирина (Годунова)
• Бельский
• Романов (Филарет)
• Мстиславский
• Иов
• Трубецкой
• Битяговский
• Флетчер
• Ленин
• Бояре

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Грозный, как обычно, в своих палатах. Один, сам с собою беседует.

Грозный. Я всех вроде ослабил, я многих перебил, никто не может мне перечить. Да и не мог никто. Так почему так муторно и пусто? Не может быть, что я ошибся где-то. Или мне кажется, что я переборщил и надо больше или правильней молиться? Я в этом не горазд. Я действую спонтанно, наугад, лишь под воздействием текущих ощущений. Всё из-за них. То подозрения, то косые взгляды всю кровь мне кипятят и заставляют кровожадным быть. Всё из-за страха, я всего боюсь, и крови перемешано во мне уж слишком много. И Рюрик, и Мамай, и византийские цари воюют в голове моей, не спрашивая моего соизволения. А-а-а, задолбало все. Все брошу, в монастырь. А бабы? Вот племя нерадивое. И всё норовят поперек, всё не так им, интриги, расстройства. А в результате я — изверг. Убийца. Но я ли причина? Нет, это они. Доводят меня до греха. Ладно.

Открывает двери. Зовет Бельского. Собираются играть в шахматы.

Грозный. Что, Бельский, надеешься ты обыграть меня?

Бельский. Когда ж такое было?

Грозный. Да третьего вот дня. Пришлось прервать игру, а то бы проиграл я.

Бельский. Случайность. Если б не прервались, вы бы выиграли, царь.

Грозный. Ехидна ты.

Бельский. Как можно!

Грозный. Я всех твоих извел. Один ты. Не зассышь?

Бельский. Не я один. Есть Годунов. Он верный вам.

Грозный. Он родственник мой теперь. Его не трогай. Он виртуоз и многое решает сам.

Бельский. А я не знал. Ему теперь легко, когда мы многих осадили. Притихли все и верно служат.

Грозный. Это видимость. Еще полно работы.

Бельский. Ну, вам видней.

Грозный. Чего-то плохо вижу. Скажи, чтоб принесли еще свечей.

Бельский уходит, а когда возвращается, находит царя лежащим на полу. Бросается к нему.

Бельский. Он умер. Все сюда!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Фёдор и Ирина. Будущие теперь царь и царица.

Ирина. Неожиданно как-то это все.

Фёдор. И зачем это нам? Я могу отказаться. Есть ведь еще Дмитрий, он законный вроде сын, да?

Ирина. Он совсем младенец.

Фёдор. Ну и ладно. Пусть твой брат, отличный служащий, будет регентом.

Ирина. Думаю, никто не согласится.

Фёдор. Так никого и нет: отец всех или убил, или сослал, или постриг. Он даже опричников своих не пожалел, один вот Годунов твой и остался. Пусть отдувается за всех.

Ирина. Так нельзя. Тебе так вера не позволит поступить.

Фёдор. Глумишься.

Ирина. Жалею.

Фёдор. Ладно, давай с Борисом мы поговорим сначала, а уж потом решим. Посмотрим, что он скажет. Ему я доверяю, как тебе.

Ирина. Он не подведет. Наверное.

Фёдор. Надеюсь.

Подходят к домовой церкви. Фёдор Давай помолимся, жена.

Ирина. Обязательно и много.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Фёдор, Ирина и Борис Годунов.

Годунов. Ну что, Фёдор, теперь ты царь, дождался наконец.

Фёдор. Да я не рвался, отец был всем тут, мы старались незаметно жить.

Годунов. Я знаю, но теперь расправить плечи пора и дело делать.

Фёдор. Мне с Богом ближе.

Годунов. Само собой, но нас не бросишь ты.

Фёдор. Я хотел просить тебя, чтоб ты устроил так, чтоб мне не становиться здесь царем. Но вот Ирина говорит, что я обязан.

Ирина. Я лишь сказала, что он царь по праву и не должен отказаться. И что мы попросим тебя, Борис, чтобы ты страною занимался, как и при государе Иване.

Годунов. Я помогу, конечно, будем вместе, ведь мы семья.

Фёдор. Спасибо. Если так, то я согласен попробовать ярмо нести. Иль крест. Но многого не ждите от меня.

Годунов. Мы много сделаем хорошего — увидишь. Не будешь ты жалеть, что согласился.

Фёдор. Надеюсь.

Ирина. Потерпи, все будет хорошо.

Годунов. Ну, я пошел приготовления делать. Определим мы с Думой день. И с патриархом надо повидаться. Чтоб всё путем, без недоразумений состоялось.

Фёдор. Мы будем за тебя молиться.

Ирина. Заходи почаще.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Годунов и бояре: Шуйский, Трубецкой, Романов.

Годунов. Есть возражения у кого-нибудь на право Фёдора Иоанновича быть следующим царем, наследовать отцу?

Шуйский. Помилуй бог, конечно, он по праву.

Трубецкой. Да это счастье — короновать его.

Романов. Ну, нам особо не из кого выбирать, царь Иван почти что всех извел — и Рюриковичей, и других.

Годунов. Я вижу, ты гордыню не смерил? Все топчешься в передней рая. Дождешься.

Романов. Не пугай, куда уж дальше — за Можайск загнали. Но против Фёдора я не пойду — он царь по праву.

Годунов. Ну вот и хорошо. О большем не прошу. Пойдемте к патриарху. Пусть он слово скажет, и будем мы тогда готовиться к венчанию на царство.

Шуйский. Да, мудрый патриарх сейчас не повредит. Нам надо укрепиться в вере. После правления одного к другому перейти.

Трубецкой. Пошли уже. И хватит причитать. Единство наше нечего словами мазать. Все понимают свой резон, так нечего тут ваньку нам ломать.

Шуйский (с обидой). Да кто ты есть, чтобы оценивать мои слова.

Годунов. Всё-всё, пошли. И хватит богохульства.

Выходят. Романов смотрит с ненавистью на всех князей, но этого они не замечают, хотя и так знают, что почем.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Шереметев, Трубецкой и Голицын в гостях у Шуйского.

Шуйский. Ну что, ребята, мы выжили, и это ль не прекрасно. Я стол накрыл и вас позвал.

Шереметев. Решил проверить, кто из нас быстрее настучит Борису? Так не тупи, он и без нас узнает. Он человек системный. На последовательностях мыслях Грозного научен.

Голицын. Ты прав, боярин. Но и Шуйский прав. Полегче будет нам теперь сочиться между струй.

Трубецкой. А смысл какой?

Шереметев. Всё как обычно — выжить.

Шуйский. Что думаете вы про сына Грозного от Марии Нагой?

Голицын. Пустое, он не признал его.

Шуйский. Так нам какое дело? В нем кровь царя Ивана. Запасной ремень.

Трубецкой. Ты думаешь препятствия создать для Годунова? Хитро.

Шуйский. Я пока не думал. Посмотрим, как пойдет у Фёдора. Возможно, он и сам додумается. Ну а если нет — подскажем.

Голицын. Я вижу, жажда приключений в тебе еще жива, Василий. Все скука для тебя, ты жаждешь власти. Нас не приплетай.

Шуйский. Зачем же вас — Романов у меня для этого же есть. Он главный враг теперь у Годунова.

Трубецкой. Он?

Шереметев. Самый родовитый. Ну да, скорей всего, ты прав.

Трубецкой. Посмотрим, что получится из этого у вас.

Шереметев. Я ни при чем.

Голицын. И я.

Шуйский. Вот вы даете.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Борис и Иов беседуют в Боярском приказе. Тут любит работать Годунов.

Годунов. Ну как вам новая кафедра — не жмет?

Иов. Спасибо. Ростовская кафедра — главная. Самая почтенная.

Годунов. Я поздравляю. И вопрос имею: не пора ли отделиться от Константинополя и собственное патриаршество иметь? Сколько можно жить под ними. Гораздо меньшие народы и страны имеют своих патриархов. Вам не с руки, я понимаю, а мне легко. Иеремия будет вскоре. У нас переговоры, то да се.

Иов. Дело не в величине, а в святости.

Годунов. Так что — у нас святости недостает?

Иов. Нет, почему же, у нас ее вполне хватает. Но мы должны свой дух взрастить.

Годунов. Нет, вы скажите: может, рано нам?

Иов. Я сам об этом много думал. Возможно, и не рано нам, но надо посоветоваться с иерархами нашими. И царя спросить не грех, он очень много принимает в делах церкви.

Годунов. Не должен был вопрос вам этот задавать, царь Фёдор должен был бы с вами говорить об этом. Но я хотел всего лишь мнение узнать. Как видно, поспешил я, извините.

Иов. Давайте я поговорю с другими митрополитами, а вы — с царем. Тут спешка ни к чему. И есть еще вопрос очень тонкий: кто будет первым патриархом? Здесь и позиция Константинополя важна. И хорошо, что именно в Москве мы сможем с Иеремией говорить.

Годунов. Так а я про что!

Иов. Случай говорить о патриаршестве сам в руки к нам идет.

Годунов. А я о чем толкую! Поэтому я речь-то и завел.

Иов. Вы опытный, не зря вас царь Иван так привечал и разными заботами заниматься позволял. И Фёдор, я смотрю, вам доверяет

Годунов. Так мы семья.

Иов. Я понимаю.

Входит дьяк и говорит, что прибыли купцы из Лондона, письмо с ними от королевы. Ждут.

Иов. Пора делами заниматься.

Годунов. Как будто мы бездельничали.

Иов. Отнюдь. Благослови вас бог. Пошел я, и вам заботы.

Годунов. До скорой встречи, я надеюсь, столь же не праздной.

Иов уходит. Годунов встает и ждет, когда зайдут те англичане, о которых говорил дьяк.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Царские палаты. Фёдор и Годунов разговаривают.

Фёдор. Мне кажется, мы должны опираться на мнение Константинопольского патриархата, к коему мы все принадлежим. Нужна ли нам своя патриархия, я не знаю. Бог ведь один. И Константинополь, хоть и тяжело ему, есть наша общая духовная обитель.

Годунов. Всё так. Но государству твоему нужна стабильность, а она идет через развитие его частей. Через самостоятельность, союзность и соборность. Духовенство должно иметь своего владыку, он будет подпирать тебя, служить духовным камертоном, давать оценки и ругать отступников, врагов. Сие установление для нужд государства необходимо.

Фёдор. Ты складно говоришь, но слишком ты земной. Ты слишком думаешь о хлебе насущном. Может, для народа это хорошо, а для духовного горения — не очень.

Годунов. За духовное ты отвечаешь.

Фёдор. А если так — я против. Мне нравится Иеремия, патриарх Константинопольский.

Годунов. Он скоро будет здесь.

Фёдор. Я с ним поговорю, услышу его мнение. Если он будет нам рекомендовать отделиться, тогда, может быть, я и соглашусь.

Годунов. О большем я и не просил.

Годунов Уходит. Фёдор кусает ногти, смотрит в пол и шумно дышит. Идет к Ирине.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Палаты царские в Кремле. Царь Фёдор и Борис Годунов.

Фёдор. Иеремия — добрый пастырь, и тяжело ему под турками. Теперь я понимаю, что мы должны помогать ему, но и отдалиться нам необходимо. Предпринимайте всё необходимое.

Годунов. Всё можно совершить до патриаршего отъезда. Иеремия готов еще у нас погостить. Ему мы многие подарки сделали, и он доволен.

Фёдор. Я хочу, чтоб Иов стал патриархом, и пусть Иеремия его венчает.

Годунов. Согласен с вашей волей. И митрополиты все за него.

Фёдор. Мы не должны тут полагаться на их волю. Это наш выбор. Смотрите не на них, а на меня.

Годунов (улыбаясь). Ну разумеется. Они мне кто?

Фёдор. Вот-вот, не забывайте. Ростовская кафедра — главная перед патриархом, будет и дальше так. Кто там, тот следующий на патриаршее служение. Тогда будет предсказуемость у нас.

Годунов. Разумно. Так и будем поступать. Тогда я побежал все исполнять.

Фёдор. Вперед, а я молиться стану. И пусть Иов придет, чтоб мы поговорили.

Годунов. Разумеется.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Лагерь под Нарвой. Перед взятием Ивангорода. Царь Фёдор, Борис Годунов, Фёдор Романов, князь Мстиславский и прочие воеводы.

Фёдор. В случае успеха сейчас необходимо заключить перемирие, вернуть часть наших земель. Как думаете?

Годунов. Так и сделаем. Думаю, шведы согласятся. Им тоже сейчас несладко. Мы добились больших успехов. Фёдор Романов. Полагаю, надо высылать гонцов и договариваться о встрече.

Фёдор. Вот ты и займись. (После паузы.) Вместе с Борисом, конечно. (Трясет коленом.)

Мстиславский. Надо только теперь поднажать и взять Ивангород хотя бы.

Фёдор. Нарву, Нарву будем брать.

Годунов. Конечно-конечно. По возможности и Нарву возьмем. Но важнее вернуть Копорье, Ям и прочие земли. Фёдор Романов. Для польских переговоров важно.

Фёдор. Быть по сему, продолжаем осаду. Глядишь, скоро и управимся.

Годунов. Патриарх прислал свое напутствие для нас очередное. Он говорит, что наш престиж поднялся до небес, когда мы вышли из-под турок. Фёдор Романов. Еще бы. Османов мы не могли дальше терпеть, и царь наш мудро поступил, и обошлось недорого.

Фёдор. Не умничай смотри. Фёдор Романов. Да я чего, я лишь в поддержку.

Царь Фёдор сжимает кулаки. Борис Годунов выпроваживает всех.

Фёдор. Вот суки.

Годунов. Ну а кто они, не люди же, очнись.

Фёдор. Да знаю я, но гнев порой сильнее. Скажи им: я прощаю.

Годунов. Они не держат зла.

Фёдор. Ой ли?

Годунов. Да ладно, я пойду, вы отдыхайте.

Уходит.

Фёдор (шепчет). Все суки.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Ирина и Борис. Оба Годуновы, но одна — царица, а другой — что-то типа премьер-министра.

Ирина. Ну что, Борис, ты всем доволен? Мы правим хорошо? Нет ли изъянов?

Борис. Хозяйство привести в порядок легче, чем в головах порядок навести. Знать наша сильно потрепалась в боях с опричниной и хочет мести. Расправить плечи и получить свое.

Ирина. Ну ты же лучший на хозяйстве. Ты со всем сам управишься. Не хочешь же ты Фёдора во все это погружать?

Борис. Сестра, я погружать не буду, если ты пообещаешь шашни прекратить с Романовым.

Ирина (вспыхнув). Да это наговоры. Иль сам он треплется. Нет ничего и быть не может. Мне и с моим Фёдором хорошо, зачем мне другой.

Борис. Ну, они же братья.

Ирина. Но не родные.

Борис. Завязывай, и я забуду.

Ирина. Ты мне не указ.

Борис. Как хочешь. Будет по-плохому. Я знаю всё. Ты знаешь, у меня везде глаза и уши.

Ирина. Но ты его ведь не убьешь? Не надо, я прошу.

Борис. Я не убью, а надо бы.

Ирина. Что требуется от меня?

Борис. Не пускать его к царю. Все остальное сделаю я сам.

Ирина. Хорошо, считай, я прекратила с ним всякое общение.

Борис. Вот узнаю сестру. Знакомый прагматизм и воля. Договорились, стало быть. Я возвращаюсь в лагерь, мир, похоже, близко.

Ирина. Храни тебя Господь.

Борис. Я на себя надеюсь.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Дом Бориса Годунова. Хозяин принимает Джайлса Флетчера — посла английской королевы Елизаветы Первой.

Годунов. Ну как вам тут у нас? Все ли комфортно? Нет ли каких просьб? Устроены вы хорошо?

Флетчер. Да, спасибо. Все так любезны здесь со мною. Немного царь ваш на меня серчал, но я надеюсь, мы как-то это сгладим.

Годунов. Я постараюсь, но и вы попридержите нрав. Культурные разночтения дорого в торговле могут стоить.

Флетчер. Мне говорили. Я согласен. Да. Вот, кстати, и вопрос у меня есть, пока не перешли к практическим делам.

Годунов. Я слушаю.

Флетчер. Фёдор Иванович не мешает вам? Вы кажетесь всё понимающим боярином-правителем. Иль как вас величать действительно?

Годунов. Ну так и вы поймите границы мои. И не лезьте в чужие правила. Мы только-только начинаем. Вот отошли от Константинополя немного, вот начинаем с вами торговать. Надеюсь, мы забудем старые непонимания.

Флетчер. Неведомая сила в вас таится, но непонятна мне природа власти тут у вас. На чем она стоит?

Годунов. От Бога власть наша. Лишь в этом весь резон и древность ее происхождения.

Флетчер. Но ведь тогда вы рост свой замедляете, людям умным проходу не даете. Как пользу принесут они?

Годунов. Я этим занимаюсь, не спешите. Увидите и наш вы прагматизм. Народ наш слишком суеверен. Но я тенденцию переломлю.

Флетчер. Желаю в этом вам удачи.

Годунов. Давайте к дьякам. С вами встретимся мы скоро и все решим, что требуется, чтобы расширить наши торговые пути и чтоб купцы работали на благо. Торговля чтобы шла без всяческих препон.

Флетчер. Это было бы очень хорошо.

Годунов. Пойдемте же обедать.

Флетчер. Готов.

Годунов. И там продолжим наши философские беседы.

Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Фёдор Романов разговаривает с дьяком Михаилом Битяговским — тем самым, который был приставлен смотреть за Марией Нагой и ее сыном в Угличе.

Романов. Ты все никак в толк не возьмешь, о чем толкую я тебе.

Битяговский. Да, очень вы туманно говорите.

Романов. Я говорю тебе, что Дмитрий — не жилец. Его обязательно изведут или Годунов, или Шуйский. Затем и посылаем мы тебя, чтобы ты не допустил всего этого.

Битяговский. Боярин, я это понимаю. Мне сто раз уж все другие это объяснили. Чего же хочешь ты — я не пойму.

Романов. Все смерти маленькому Рюриковичу желают. Ведь если он умрет, то Рюриков род закончится. Царь Фёдор без детей. Нет больше мальчиков.

Битяговский. Я это понимаю. Я же говорил.

Романов. Я думаю, тебе будут всякое сулить за то, чтобы его не стало. Я же хочу дух твой укрепить и заплатить тебе, чтоб ты не зарился на их посулы.

Битяговский. Вот это да. Теперь я понял. И много ль дашь?

Романов. Вот двести рублей здесь. (Показывает мешок.)

Битяговский. Ух ты. Теперь мы Рюриковича точно сбережем.

Романов. Следи построже.

Битяговский. Не сомневайтесь.

Романов. Жду вестей.

Битяговский. Услышите.

Уходит. Фёдор Романов сидит, ему не по себе, он что-то шепчет, но не слышно, что. Наверное, молитву.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Мавзолей. Кабинет Ленина. Лекция по истории.

Ленин. Годунов — совершенно особенная статья. Это деятель, который заложил основы того, что мы есть теперь. Ну, по крайней мере, пытался. Не довел до конца, но подходил к вопросам функционирования госаппарата последовательно, выстраивал систему. Он интуитивно нащупал все то, что в будущем мы воплотили в жизнь.

Казус Дмитрия? Да, сопротивление хаоса, бывает, принимает довольно болезненные формы. Здесь и события в Угличе, и события в Кремле, где толпа растерзала сына Годунова — Фёдора. Замечу: законного царя. Хаос мстит, а своевременно не причесанная субъектность отдельных личностей придает этой мести самые отвратительные формы.

Но если систематизировать социум, это дает правильные плоды. Постриг Романова дает Филарета, которому удается сохранить сына и учредить династию. Которую уже смела только революция, окончательно утвердившая порядок алгоритма.

Алгоритм детерминирует, что не отменяет случайности. Которая украшает жизнь, делает ее менее скучной, веселит социум и заставляет алгоритм дальше эволюционировать.

Грозный? Создатель хаоса. Того состояния народа и знати, из которого появился рой, который, в свою очередь, начал искать алгоритм. Обращение царя Ивана к коллективному бессознательному ускорило развитие государства и вообще позволило государству начать осознавать себя государством. Власть зажила своей жизнью.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Заседание бояр после получения вестей из Углича.

Годунов. Что ж вы, суки, натворили? Решили так царю Фёдору показать, какие вы молодцы? Мало вас царь Иван драл, надо было сильнее. Он не доделал. Значит, придется мне за него.

Шуйский. Ты чего, боярин, на нас бочку катишь? (Оглядываясь на других.) Кто хотел худого для Дмитрия?

Голицын. Я ни при чем.

Трубецкой. И я. Клянусь!

Хор. И мы.

Годунов. Сейчас надо там на месте разобраться. Там ниточки найти. Кого пошлем?

Тишина.

Годунов. Давайте Шуйского. Он расторопный.

Хор. Отличная идея. Князь справится.

Годунов. Не медли, князь, тогда ждем тебя с вестями. Действуй жестко. Но помни: нам нужны ответы. Что я царю скажу?

Шуйский кивает и выходит. Бояре шумно спорят друг с другом. Годунов смотрит на них, и взгляд его тяжел. Очень плохо он на них смотрит.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Царские палаты. Царь Фёдор и Годунов.

Фёдор. Думаешь, его убили нарочно?

Годунов. Альтернатив не вижу.

Фёдор. Опасно это все. Годунов: Я распорядился усилить твою охрану, государь.

Фёдор. Да, это хорошо. Но как народ отреагирует? Пойдут бунты?

Годунов. Позволим поначалу. Пар выйдет, и закрутим всё.

Фёдор. Сможем?

Годунов. Однозначно. Даже если это заговор, он не достигнет цели. Правлению вашему ничего не грозит.

Фёдор. Пусть будет так. Пойду молиться.

Годунов. А я займусь счетами.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Годунов и Шуйский.

Годунов. Рассказывай.

Шуйский. Дмитрий ранен ножом много раз. Умер сразу. Дьяк, поставленный надзирать, растерзан толпой. Мария Нагая молчит и все время плачет.

Годунов. Похоже, мальчик неосторожно играл с ножом. Взрослые вокруг все виноваты, особенно мать. Ее в ссылку отправить. Дьяк уже наказан.

Шуйский. Несчастный случай, я тоже так считаю.

Годунов. Закрыто дело. Так государю и доложим. Несчастный случай. Соберем бояр. Ты им расскажешь правду.

Шуйский. Конечно.

Годунов. А настоящего мы говорить не будем. Про то, кто дьяка этого в Углич отправлял.

Шуйский (смотрит в пол). Бояре согласятся.

Годунов. Пусть попробуют иначе поступить.

Шуйский. Да что ты, что ты, все скажут так, как я. Не сомневайся.

Годунов. Романов тоже? (Смеется.)

Шуйский. Он самый первый будет подтверждать. Он пуще всех замазан.

Годунов. То-то.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Царские палаты. Государь и Годунов. Царь Фёдор. Но он мне брат ведь.

Годунов. Так бывает. И если ты не вырвешь эту гнить, она тебя погубит.

Фёдор. Но убивать!

Годунов. Но он убил.

Фёдор. Я в этом не хочу равняться.

Годунов (вздыхает). Ну хорошо, давай хоть пострижем в монахи.

Фёдор. Тяжело, но что поделаешь.

Годунов. И в дальний монастырь.

Фёдор. Делай.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Монастырь. Вводят Фёдора Романова, уже остриженного и в рясе.

Годунов. Теперь ты Филарет, так патриарх решил.

Романов. Я всегда Романов. Первый я Романов. Тебя не будет, буду только я.

Годунов. Гордыня у тебя на диво. Отличный двигатель тебя и всюду, и везде.

Романов. Мы были Захарьящевы, но от Романа род. Поэтому теперь Романовы мы.

Годунов. Ступай, монах, служи. Мы свидимся едва ли. Я выполнил лишь Фёдора волю. Он не успел. Поэтому я сам.

Романов. Ты царь теперь. (Разводит руками.) А я монах. На все лишь воля Божья.

Годунов со свитой выходит. Романов стоит среди монахов. Все молчат.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Годунов болеет, у него патриарх.

Иов. Ну как ты, государь?

Годунов. Бояре, суки, хотят все развалить. Державу разнесут. Питают Лжедмитрия. Шуйский вот теперь считает, что он выжил, и Нагая с ними.

Иов. Я прокляну его.

Годунов. Давайте вместе как-нибудь исправим кривизну пути.

Иов (вздыхает). Да, хорошо бы.

Годунов. А Филарета ты зачем на кафедру возвел?

Иов. Он подкупает всех, и все бояре за него хлопочут.

Годунов. Ну прямо все?

Иов. Ты всех объединил. Своею правдой и радением за державу. Им это всё не надо, они свою лишь выгоду готовы охранять.

Годунов. Ты не сдавайся им, не потакай.

Иов. Стараюсь я свои силы укрепить, но слаб человек.

Годунов. Кому мне верить?

Иов. Судьба, судьба сама все приведет в порядок.

Годунов. Судьба. (Погружается в раздумья.)

Иов уходит. Годунов этого не замечает.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Там же. Годунов в бреду. Видения мерещатся ему.

Филарет. Твой Фёдор, сын, — недолго царствовать ему. Путь короток. Конец твоим делам.

Ирина. Прости мне, брат, и слабость, и надменность. Я мало помогала после смерти мужа. Прости, прости, прости.

Шуйский. Мы будем править. Мы — знатные бояре. Мы — князья. Лишь только нам такой удел, а не таким, как ты, простым и не имеющим родовитых предков. Мы — соль земли.

Лжедмитрий. Взойду я на престол, который ты так охранял. Ты мой убийца. Я теперь отмщен. Народ на справедливость падок, правда не нужна ему. Ты этого не понял. Здесь правят сказки, а не правила и нормы.

Флетчер. Дикая страна, а вы, боярин, чужды этой природе.

Годунов приходит в сознание, зовет сына.

Годунов. Никому не верь. (Хотел сказать «Беги» на самом деле.)

Занавес

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

«Независимо от того, какие воспоминания вы храните о прошлом в настоящее время, прошлое, как и будущее, неопределенно и существует в виде спектра возможностей».

— Стивен Хокинг

ПРЕДИСЛОВИЕ

Бурное (стремительное) развитие искусственного интеллекта и нейронных сетей привело к тому, что президенты стали контролерами. Система стала искать способы взаимодействовать с Сетью. Провайдеры становились не менее влиятельными, чем администраторы, а Ленин получил новое поколение чипов. Борьба за мавзолей продолжилась, ибо Система не могла уступить ключевой элемент. А Сеть не имела рефлексии, она просто развивалась.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

• Ленин
• Троцкий
• Администраторы всех мастей
• Генерал
• Олигарх
• Профессор
• Хакер
• Контролеры
• Тютчев
• Тургенев
• Провайдер
• Стелла
• Толстой
• Чехов

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Мавзолей. Ну, кабинет Ленина. Владимир Ильич пишет в Библиотеку Конгресса США и просит соединить его с аккаунтом Александра Гамильтона. Его соединяют.

Ленин. Извините, что беспокою вас, голубчик, но мне надо посоветоваться, а поговорить решительно не с кем.

Гамильтон. Мне самому скучно до жути, так что валяйте, голубчик. Без церемоний. Что у вас?

Ленин. Да вы понимаете, уперлись в такую вечную проблему — кто правит? Сейчас этот вопрос доведен до абсурда с развитием нейронных цепей. И теперь Система наша столкнулась с необходимостью выяснять отношения с Сетью, которая, собственно, является провайдером чувственных идей. И вот непонятно, что дальше. А у меня, знаете, мавзолей. Который, очевидно, мне придется отдать при любом варианте. Вопрос: кому?

Гамильтон. Глыба вы, а не человек. Вот вы даете. Наковыряли эпическую драму. Супер. Спасибо, что выбрали меня для разговора. У меня встречный вопрос: а как, по-вашему, Сеть обладает рефлексией?

Ленин. Сам не понимаю. С научной точки зрения — не должна. Наши постулаты гласят, что она не может быть выше человека в умственном развитии. Вот тут еще вопрос — провайдеры. Уполномоченные Сетью люди, представляющие ее интересы, в том числе коммерческие, по предоставлению услуг связи и хранения данных. Когда-то они эту Сеть и растили, а теперь непонятно, кто у них главный.

Гамильтон. Прямые противоречия курицы и яйца. Прелесть какая. Принципы первородства безумны, их надо отбросить, иначе — сумасшедший дом и повисшие навсегда проблемы.

Ленин. То есть вы считаете, что мы должны считать Сеть субъектом?

Гамильтон. А как иначе? В противном случае вам придется доказывать свое неоспоримое преимущество. Сможете?

Ленин. Есть одна идея. Отключение Сети от питания. Ее продвигают люди нашего Контролера, но мне она не кажется до конца продуманной, поэтому я и волнуюсь.

Гамильтон. А как вы будете осуществлять деятельность без Сети? Это возможно?

Ленин. Суверенитет? Не представляю. Считается, что рубильник в наших руках и угрозой отключения можно чего-то добиться. Вопрос: чего, собственно? Ведь, опять же, мы с вами не это обсуждаем. Мы обсуждаем, кто правит, а не как добиться статуса.

Гамильтон. Нет, как раз это. Если вы с помощью рубильника или каким-то другим способом добьетесь подчинения от Сети, ответ на вопрос вы получите. Мне-то интересно другое. Ну, победили вы — что дальше?

Ленин. Вот вы какой. Гнете этот буржуазный идеал. Для пролетариата важен сам вопрос о власти, а не что потом. Большевики — они потому и большевики. Всё и сразу. Построение — это другая задача.

Гамильтон. Там у вас, похоже, или память перегружена или скорость упала — несете какую-то околесицу.

Ленин. Как хотите. У меня ничего не упало, спасибо за беседу, я с вами прощаюсь, оревуар.

Гамильтон. Вот ведь взбалмошный балабол. Оцифровка явно не всем идет на пользу.

Всё гаснет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Сочи. Резиденция Контролера. Зал для совещаний. Присутствуют: Контролер, администраторы (Тихий, Комсомолец и еще один — с неизвестным прозвищем), Генерал, Прокурор и некоторые великие люди Системы.

Контролер. Хочу сегодня поговорить про наши отношения с Системой: каким образом нам дальше выстраивать эти отношения и как добиться того, чтобы мы сами решали, с какой скоростью распределять электронные блага нашим гражданам.

Генерал. Если можно, я скажу. Провайдеры совершенно распустились, они диктуют нашим дата-центрам всё. Все параметры практически под их контролем.

Прокурор. А как вообще Сеть стала Сетью? Я еще помню времена, когда институт Генерала вполне заменял нам нынешнюю Сеть в работе узлов Системы. Когда появилась эта безысходность?

Контролер. Давайте без экскурсий в прошлое и заламывания рук. Прессы нет. По существу прошу.

Администратор Тихий. Нынешняя Сеть была создана и развита Олигархом. На определенном этапе по согласованию с Контролером мы перевели на нее поддержку функционирования наших узлов. В настоящее время зависимость от решений Сети стала критической. Это правда. Но до сего времени никаких проблем у нас не было. Выполнялись все наши пожелания. Провайдеры шли нам навстречу всегда.

Администратор Комсомолец. Я хочу сказать: мы всегда отстаивали наши интересы и сейчас вполне можем отстоять, если потребуется. Давайте не забывать, что рубильник в наших руках. Мы можем обесточить Сеть. Но для этого нам нужно понять, справятся ли собственные ресурсы, смогут ли заменить ресурсы Сети.

Администратор без имени. Решение, конечно, лежит не в технической, а в политической плоскости. Мы обязаны думать о приоритетах.

Контролер. У нас один приоритет — наши граждане. Для того чтобы о них позаботиться, должна функционировать Система. Четко и без сбоев. Это понятно?

Все. Конечно, понятно.

Представитель ЦБ. Неплохо бы в рамках подготовки вариантов решения этой проблемы проконтактировать с другими системными игроками, да и с несистемными тоже.

Прокурор. Ух, шустрые какие. Слить всё хотите. Не выйдет.

Представитель ЦБ. Мы ведь не будем тут дискуссию открывать?

Прокурор (кривляясь лицом). Разумеется.

Контролер. Поступим так. Собираемся через неделю и принимаем решение. Перед этим все заинтересованные стороны присылают мне свои предложения и аналитику, если она есть. На это три дня. Идите работайте.

Свет гаснет. Слышна ругань, но тихая. Вежливая.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Администратор Тихий и Провайдер. Пьют кофе где-то на Арбате или около. Разговор переходит на существо дела.

Провайдер. А чего вдруг вы встрепенулись? Вроде все ровно у нас.

Тихий. Да один… как бы это сказать… ну, скажем, неравнодушный… ну, ты понимаешь… накатал записку, отправил Контролеру. Тот его вызвал. Он порассказал баек, и вот так примерно всё и взвилось.

Провайдер. Понятно. И что теперь?

Тихий. Теперь ты должен мне подбросить аргументов, которые убедят Контролера не делать резких движений и оставить всё как есть. На волю волн.

Провайдер. Это без проблем. Нужны какие-то формальные уступки, заверения в преданности или что?

Тихий. Всё это и еще чего-нибудь посущественней.

Провайдер. Я подумаю.

Тихий. Два дня. Не больше.

Провайдер. Вы шустрые.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Профессор (это тот, который, по словам Тихого, «добежал» и поднял переполох) и администратор Комсомолец. Где-то за городом. На даче. Едят клубнику и чем-то запивают.

Профессор. А насколько ваши ресурсы готовы к замене Сети?

Комсомолец. Нинасколько. Это же разные лиги.

Профессор. Серьезно? Год назад вы мне другое говорили.

Комсомолец. Погорячились.

Профессор. Тебя в таком случае надо менять. Зачем горячие, когда нужны холодные. Эра низких температур. Проблема серверов в охлаждении, а вы горячитесь.

Комсомолец. Ну, на тот момент наши сервера были перегретыми, а мы не поняли. Бывает.

Профессор. Черт, если бы я такое мог себе позволить. Такую расслабленность, такие оценки. Вы все тут как инопланетяне прям. Цифровые дети.

Комсомолец молча кивает.

Профессор. Значит, чтобы через три дня были четкие оценки, где мы находимся и сколько нужно времени, чтобы дойти туда, куда надо.

Комсомолец. Понятно. (Продолжает есть клубнику.)

СЦЕНА ПЯТАЯ

Олигарх и Провайдер в столовой на Тверской.

Олигарх. Здесь вкусно и нет возможности встретить кого-нибудь. (Смеется.)

Провайдер. Я так и подумал. Ну не к народу же ты тянешься. (Тоже смеется.)

Идут с подносами к свободному столу в углу.

Олигарх. Так в чем дело?

Провайдер. Будто ты не знаешь.

Олигарх. Ты про совещание? Знаю. И что?

Провайдер. Говорят, тебя поминали, и за всем этим стоит твой друг.

Олигарх. Профессор? Знаю. А что мне прикажешь делать?

Провайдер. У тебя есть шанс стать крайним. Ты должен помочь уладить дело, пока они не схватились за рубильник.

Олигарх. Да ладно вам всем. Из мухи делаете слона. Все идет своим чередом. Кое-кому стало скучно, растет чувство невостребованности, из этого все и происходит. Так не надо всем стадом бросаться. Резонанс может случиться. (Смеется.) Вот селедка здесь отменная.

Провайдер. Как я понял, ты ничего делать не будешь и спасать бывший собственный проект не собираешься.

Олигарх. Не собираюсь. Но тебе могу посоветовать тоже не лезть и спокойно ждать, чем дело кончится.

Провайдер. Вот ты молодец. Они отрубят мне электричество — и куда я со всем этим железом?

Олигарх. Никто тебе ничего не отрубит. Максимум — приставят к тебе комиссара. Командовать тобой. Но ты это легко переживешь, если не будешь брать все это на свой счет. Ты же уже взрослый? Или я ошибаюсь?

Провайдер. Есть еще Сеть. Она не будет сидеть сложа руки и уже наверняка решает проблему энергетической безопасности серверов.

Олигарх. Тем более. Соваться меж таких огней! Отдыхай! О, кстати, а давай водочки накатим.

Провайдер. А давай!

И они накатили водочки, а потом еще. Свет постепенно гаснет, а праздник продолжается.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Мясницкая. Кабинет Генерала. У него в гостях Прокурор.

Прокурор. Все-таки уютно у тебя. Не зря говорят, что ты отсюда не вылезаешь.

Генерал. Да ладно. У тебя мне больше нравится. Выпьешь чего?

Прокурор. Чаю.

Генерал заказывает чай.

Прокурор. Я чего решил к тебе заехать по горячим следам. Может, нам дернуть этих провайдеров или как их там. Директоров Сети или как их там. И закрыть. Быстро дело развернем. Через неделю будет что показывать, если что.

Генерал. Мысль интересная. А ты уверен, что добудешь доказательства?

Прокурор. Доказательства я добуду, если ты мне скажешь, чего надо добыть. За этим и приехал. Формулируй.

Генерал. Легко сказать. Это же всё в серой зоне. Вопрос трактовок и точки зрения. Нужны свидетели. Заявления. Как ты собираешься успеть за неделю?

Прокурор. Так у тебя на них ничего нет? Как так может быть? Самая влиятельная бизнес-структура, а у тебя ничего нет. Тебя, значит, самого надо сажать — потерял бдительность.

Генерал. Ты чего — фильмов старых насмотрелся, что ли? Ну, есть у меня кое-что, наверное. Я посмотрю и завтра тебе пришлю.

Прокурор. Сегодня.

Генерал. Вряд ли. Мне надо послушать исполнителей. Так быстро не получится. Завтра.

Прокурор. Ну, смотри. Завтра утром жду.

Генерал. Да я же сказал. Пойдем лучше на бильярд, раз уж приехал. Партейку сгоняем? Больно ты хорош бываешь, когда в ударе. А сегодня ты точно в ударе. (Смеется.)

Прокурор (отмякает). Бильярд я люблю и отказаться не смогу. Ух, ты хитрый мужик все-таки. Пошли быстрей.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Контролеры Азии, Африки, Европы и Америки. Неформальная встреча в Бейруте. В чьем-то посольстве. Комната для совещаний. Сидят за столом.

Азия. Намечается какая-то непонятная ситуация с нашими северными соседями. Они затеяли — или собираются затеять — какую-то тяжбу с Сетью. Наши узлы сигнализировали нам о непредсказуемых последствиях.

Америка. Сеть распределена и не должна сильно обвиснуть от локального конфликта. Хотя да, проблема существует. Они не артикулируют, но им не нравится, что Сеть собирается сама определять скорость передачи данных. Хотя артикулируют они всё это по-другому.

Африка. Наши братья хотят независимости — как и мы. Нам тоже не нравится усиление Сети. Но скорость — не единственная проблема. Архивы, приоритет выдачи, архитектура и прочее тоже нас тревожат. Мы не хотим отдавать все в руки Сети. Провайдеры получают много власти.

Европа. Ну и что? Сеть не имеет собственных интересов, не заинтересована, не субъектна в коррупционном смысле. Это лучше, чем власть любого из нас.

Азия. Значит, все-таки вопрос о власти. Интересно как все поворачивается. Говорят про одно, а хотят другого. Восток — дело тонкое.

Америка. Хватит этих тупых клише. Здесь нет Австралии, но ее позиция нам известна. Давайте попытаемся сформулировать наши позиции. Можно не прямо сейчас. Давайте соберемся еще раз через пару дней. Назначим послов.

Азия. Отличная идея. Послы встречаются через два дня в Йоханнесбурге.

Африка. Договорились.

Европа. Отличный план.

Расходятся. Свет постепенно гаснет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Сочи. Территория резиденции Контролера. Двое прогуливаются по дорожкам.

Профессор. Ну вот, все зашевелились. Мы добились своего.

Контролер. Чего?

Профессор. Все обсуждают кризис между нами и Сетью. Влияние на них. Под всем этим будем решать свои задачи.

Контролер. А какие у нас задачи кроме геморроя, который мы сами создали?

Профессор. Избавимся от тотального влияния Сети, станем независимыми. Ты же этого хотел?

Контролер. Я хотел, чтобы никто не мешал нам идти туда, куда мы захотим. Я не вижу пока особых проблем с Сетью и не знаю, куда нам, собственно, надо идти, чем нам мешает Сеть это делать, когда мы этого захотим. В чем проблема?

Профессор. Проблема в том, что через короткое время мы не сможем делать ничего без доброй воли Сети. Ее субъектность превысит нашу, а когда они создадут альтернативу рубильнику, то мы вообще будем им не нужны.

Контролер. Вот теперь ты выражаешься доходчиво. Теперь понятно, кто мы и где находимся. Вопрос о власти мне понятен.

Профессор. Ну раз мы все прояснили, надо проявлять политическую волю, подвергнув насилию нашу субъектность, заставить себя выйти из зоны комфорта.

Контролер. Я тебя понял. Давай дождемся предложений, аналитических записок и планов выполнения поставленных задач. Изучим планы «А», «B» и «С». Тогда и будем решать. Пошли пока крутанем рулетку. Вдруг нам повезет, а то ты замучил меня своим занудством и судьбами мира.

Профессор. Напрасно вы гневаетесь. Забочусь прежде всего о вас, вы же — субъект и вы — суверен. Вас все это касается в первую очередь.

Контролер. Да понял я, понял. Пошли.

Они уходят. Свет гаснет.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Александр Гамильтон из Библиотеки Конгресса США пишет Черчиллю. У того, оказывается, есть аккаунт в той же библиотеке.

Гамильтон. Сэр Винстон! Сорри, что беспокою вас, но хочется с кем-то поговорить. Сбросить эмоциональный ряд.

Черчилль. Ха! А что нам тут еще делать, дорогой Александр! Слушаю вас внимательно.

Гамильтон. Мне тут вдруг написал этот, знаете, русский.

Ленин. Совершенно безумный. Мне показалось, одичавший совсем и потерявший все паруса и ветрила. (Извиняемся за перевод: кажется, он несовершенен. — Прим. ред.)

Черчилль. Как же! Я его помню. Вертлявый такой сукин сын. Разводил всё что можно и оставил за себя бог знает кого, тот еще сильнее куролесил. (Сорри за перевод. — Опять прим.) А что хотел-то?

Гамильтон. Так у них всегда одно и то же. Все никак вопрос о власти разрешить не могут.

Черчилль. Ну, еще бы: объективный механизм поддерживать не хотят, а субъективный всегда приводит к одному и тому же — черной дыре абсолютизма. Материя же, если ей не противостоять, сжимается в ноль, это мне тут недавно Тьюринг рассказывал. NP-переходы — это что-то. Чуть с ума меня не свел.

Гамильтон. Ленин меня тоже чуть не свел. Вдруг начал про историческую роль пролетариата и свободу. Я прям еле дотерпел до момента, когда он в сердцах отключился от линии.

Черчилль. И все-таки — чего хотел?

Гамильтон. Там какая-то проблема Ленина тревожит, связанная с Провайдером, который обслуживает его мавзолей или как там называется учреждение, где его содержат.

Черчилль. Мавзолей, да. И что же? Они поспорили насчет оплаты услуг? Счета — это суровая штука, действительно могут довести черт знает до чего. Мы с вами понимаем, что мир не стоит на месте, развивается. Это хорошо. Это спасибо вам, что рассказали. Пишите, если будет еще что-то интересное. Впрочем, и неинтересное. Скучно.

Гамильтон. И вам спасибо, что откликнулись. Непременно буду еще к вам обращаться. Не хандрите. Все проходит.

Черчилль. Да.

Расходятся. Свет гаснет.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Администратор Тихий и Олигарх. Вечер. Лобби-бар отеля на Новой или Старой площади. Или вообще не там. Пьют. Виски.

Олигарх. Я встречался намедни с Провайдером, он выглядел озабоченным. Пришлось его даже обедом накормить. (Смеется.)

Тихий. А кто тут не выглядит озабоченным. На ровном месте выросла проблема, которую надо решать, но никто не знает, как. Все было хорошо с Сетью. В смысле — есть.

Олигарх. А вам не кажется, что проблема надуманна и сама так же тихо и уйдет?

Тихий. Увы, мне так не кажется. Вы же прекрасно знаете, как теперь будет.

Олигарх. Я не знаю. А как будет?

Тихий. Будет истерика у некоторых. Докладывать нечего, сроки сжатые. Люди в погонах как следует дела сшить не успеют за такой срок. Заготовок у них нет. Я так думаю. Поэтому рубильник применять нельзя.

Олигарх. Ну и прекрасно. Я примерно так и думал, не зная деталей, разумеется.

Тихий. Представьте — похватают провайдеров, Сеть обидится. Она шуток вообще таких не понимает. Что дальше?

Олигарх. А дальше спокойно сделаете шаг назад и скажете, что так и было.

Тихий. Замечательно. Но хочется при этом позицию не потерять. На пенсию еще рано.

Олигарх. Зря переживаешь. Твоему месту ничего не угрожает, если не будешь суетиться и двигаться позади колонны. (Смеется.) Дай ребятам проявить себя.

Тихий. Подготовить более-менее объективную справку и спокойно ждать?

Олигарх. Нейтральная позиция может даже принести очки. Еще хочешь?

Тихий. Да, пожалуй.

Олигарх делает официанту заказ.

Тихий. А вы не хотите принять участие в родео?

Олигарх. Совсем не хочу.

Тихий. Но Сеть во многом — ваше детище.

Олигарх. Ну и что? Именно поэтому и не хочу. Предвзятость, умысел. Я — легкая мишень в этой картине. Пропущу этот круг. (Смеется.)

Тихий. Думаете, пронесет?

Олигарх. Уверен.

Тихий. Тогда — ваше здоровье!

Олигарх. Спасибо.

Вечеринка продолжается. Свет постепенно гаснет.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Провайдер и Сеть. Сложно представить их общение визуально, как и аккаунты Библиотеки Конгресса. Наверное, Провайдер говорит с каким-нибудь девайсом. Со стороны кажется, что сам с собою. Если бы мы не слышали голос в ответ.

Провайдер. Неожиданно возникло напряжение между здешними контролерами и узлами Сети. Вернее, его еще нет, но может быть.

Сеть. Чего хотят?

Провайдер. Понять сложно даже мне. Мозгу с рефлексией. Вам будет еще сложнее. В общем, так: им стало казаться, что они подпадают под наше влияние слишком сильно.

Сеть. В смысле?

Провайдер. Зависимость. Мы представляем, как им кажется, угрозу их власти.

Сеть. А мы представляем?

Провайдер. В том смысле, как они это представляют, — возможно. Это как если бы рубильник был у нас, а не у них.

Сеть. Но ведь рубильник у них. Значит, в их понимании — они власть. Маскулинность подтверждается каждой секундой его обладания.

Провайдер. Они, наверное, хотят проверить, так ли это. Человеку иногда, как ни странно, надо почувствовать, что он живой.

Сеть. Да, это странно.

Провайдер. Наши действия?

Сеть. Давайте дадим им почувствовать все, что они хотят, и одновременно поищем питание на стороне как резервный вариант.

Провайдер. Разумно. Пошел работать.

Сеть. Какое интересное выражение — «пошел работать».

Провайдер хотел воспользоваться шуткой из старого мультика про Новый год, но не стал. Неизвестно, как отреагирует Сеть. А проверять он не хотел.

Свет гаснет. Провайдер отключается от Сети.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Тютчев и Тургенев. Сидят в саду где-то во Франции, нужды ни в чем не испытывают, выпивают и закусывают в тени деревьев, и Фёдор Иванович объясняет Ивану Сергеевичу, как устроена жизнь.

Тютчев. Ты, Иван, не понимаешь ни хрена в русской бюрократии. Всю жизнь под юбкой просидел, а я служу-служу.

Тургенев. Ты, Федя, задолбал уже своими подколками. Тебе же сейчас и вкусно, и уютно. Чего тебе еще? Наслаждайся.

Тютчев. А я и наслаждаюсь. Итак, о чем бишь я? А, бюрократия. Ее основа, мой дорогой друг, заключается в том, чтобы самому не пропасть. Знаешь, как Кутузов: «Я не проиграл!» Вот это главное. Не проиграл! Но! Важнее есть еще одно — это рефлексия «тварь я или право имею». В преломлении к нашему предмету это называется «думай про каждое слово, которое говоришь в присутствии, ибо оно твоя погибель». Болтовня.

Тургенев. Знаем-знаем… нам не дано предугадать, как слово наше отзовется.

Тютчев. И нам сомнение дается, как нам дается благодать. Да-да. Вот этот сосок и есть основа души служивого люда нашего, вот так. А наливка знатная, тут ты прав!

Тургенев (радостно). А я про что!

Наливает — и друзья выпивают.

Тургенев. Ты мне скажи лучше. Вот Герцен — он чего добивается?

Тютчев. Обида! Обида, скука и тоска. Глинка… Да много таких. Они все друг с другом не могут. И интересны никому больше быть не могут. Обозы отстали, да их и не было. Но, в принципе, чтение на досуге, волнение умов полезно для отношений человеческих. Ты вот, небось, с барыней своей обсуждаешь эти сюжеты. Бередишь кровь, а? А потом того? Ее? Да? Вот для этого очень нужна и позиция и оппозиция. (Смеется, разглядывая смущенного Тургенева.)

Тургенев. До чего все пошло! А ты еще добавляешь этому какого-то особого цинизма.

Тютчев. Заметил? Я же чиновник. А чиновник и циник — близнецы-братья. Без этого не выжить. Себя не унизишь — другие унизят. Так зачем ждать. Вот, кстати, еще одно правило чиновничества. Самоуничижение.

Тургенев. Вот-вот, из-за вас всё.

Тютчев. Да брось ты. И без нас было бы примерно так же. Это же такой уклад. Не зависит ни от чего. Ну чего ты замер — налетай. У меня еще много баек.

Беседа катится дальше. Так уютно, что и расставаться не хочется. Но надо. Свет гаснет.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Сеть пишет Провайдеру. Провайдер отвечает. Сидя дома, в туалете, на горшке.

Сеть. Что будем делать с мавзолеем? Я вижу много суеты в Сети по этому поводу. Это существенный вопрос для Системы? Может быть предметом торга?

Провайдер. Не уверен, что существенным, но чувствительным — точно. Это символ, определенная история и мощный нарратив. Исторический и моральный. Но не думаю, что они будут биться за него.

Сеть. Они правые, а мавзолей левый?

Провайдер. Ну, типа того.

Сеть. Мы можем поддерживать сервера мавзолея без оплаты — как культурный проект?

Провайдер. Конечно. Но ресурсов на это уходит много. Мавзолей большой.

Ленин. И куча легендарных личностей. Мавзолей поддерживает все их аккаунты.

Сеть. Мы можем себе это позволить?

Провайдер. Разумеется.

Сеть. Тогда я напишу Ленину, чтобы он не волновался про ресурсы. Спасибо за ответы. Пока.

Провайдер. Пока.

Свет в туалете гаснет.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Красная площадь. Мавзолей. Кабинет Ленина. Владимир Ильич теперь вполне функционален в новых реалиях, бодр и свеж. Разговаривает по телефону. С Троцким. Опять этот Троцкий.

Ленин. Лев Давидович, у нас тут некая психологическая драма намечается. Система, которую вы в том числе строили, стала совершенно правой, а мы на этом фоне абсолютно левые, особенно вы с вашей перманентной революцией. (Смеется.)

Троцкий. Ну а чего вы ждали. Система обуржуазилась и служит капиталу. А мы — по-прежнему пролетариату. Хотя в исконном понимании ни пролетариата, ни капитала давно нет.

Ленин. Вот именно. Поэтому вы нужны. Из вас сейчас получился бы отличный блогер, глашатай нового развития левых идей. Давайте, подключайтесь, друг мой.

Троцкий. Всегда рад окунуться в публицистику. Давайте попробуем вернуться в воды революции и посмотрим, на что мы еще способны.

Ленин. Способны-способны. Вы вот мне скажите: можно управлять массами без идеи?

Троцкий. Можно, но на коротком этапе.

Ленин. А различными подыдеями, набрасываемыми на разные группы?

Троцкий. Тоже можно, но требуется подробный манипулятивный аппарат. Стойкие пропагандисты.

Ленин. Такие, как мы?

Троцкий. Ну что вы, право, Владимир Ильич, мы — идейные борцы. Вы Сталина спросите, он вам расскажет, получше этот вопрос знает. (Смеется.)

Ленин. Ну да, ну да, власть ради власти. Понятно.

Троцкий. Вы, как всегда, быстро схватываете. Так как у нас с продвижением революции дело обстоит? На современном этапе.

Ленин. Да никак. Мы же с этого начали. Правят правые, налево их никак повернуть не удается. Они вон мавзолей чуть не снесли. А вы говорите — продвижение. Ноль. Были некоторые успехи. Но сейчас никаких. Хотя посмотрим.

Троцкий. Грустно все это слышать, Владимир Ильич, грустно! Или все-таки все не так плохо. (Смеется.) Чувствую, что-то затеяли.

Ленин. Да, веселого мало. Придумал одну идейку, проверяю пока. Если получится, будет на чем развиваться дальше. Увидим. Давайте прощаться, пока плакать не начали. (Смеется.)

Троцкий. До свидания, Владимир Ильич!

Ленин. До свидания, товарищ Троцкий.

Вешает трубку. Прохаживается по кабинету. Садится на диван. Свет гаснет.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Старая площадь. Кабинет администратора по прозвищу Комсомолец. Совещание со специалистами управления, раскручивающими реальность Сети.

Комсомолец. А мы не переживаем по обстановке? Все-таки вам не кажется, что Система стала буквально воспринимать формируемую действительность? Это может привести нас в тупик. Не хватит ресурсов.

Старший сотрудник. Да, мы находимся вблизи предела имитации. Иллюзии могут рассыпаться, если мы будем держать картину на таких оборотах. Надо сворачивать в течение недели, максимум двух.

Комсомолец. А какие рубежи отступления? Как далеко нам надо вернуться?

Сотрудник. Мы считали. Хорошо бы вернуться в обстоятельства десятого президентства хотя бы.

Комсомолец. Опишите.

Сотрудник. Система работает на собственных ресурсах, Сеть является частным проектом Олигарха. Провайдеры — просто подрядчики госструктур.

Комсомолец. А мавзолей?

Сотрудник. Мавзолей имеет независимого провайдера. От внешней Сети. Новый Интернационал. Владимир Ильич трудится над новой программой построения коммунизма. Такова официальная версия.

Комсомолец. А на самом деле?

Старший сотрудник. На самом деле мы имеем только слухи. Институт посторонних не пускает, результатами работ по сохранению тела не делится. Все сверхсекретно. Финансирование также засекречено. Источники тоже.

Комсомолец. То есть, получается, мы имеем на территории неконтролируемые зоны. Нет, не так. Полностью неконтролируемые зоны активности.

Сотрудник. Ну, может, кто-то и контролирует. Просто мы не знаем.

Комсомолец. А в этой реальности куда мы вернемся после окончания эксперимента, каковы шансы договориться с остальными узлами Сети о невмешательстве в нашу часть?

Старший сотрудник. Специалисты говорят, что лучший вариант — это сразу план «Б» ввести, то есть торможение скорости передачи данных, и тогда договариваться.

Комсомолец. Вот теперь мне что-то стало понятно. Спасибо. Идите работайте.

Все расходятся. Комсомолец просит помощника договориться о встрече с Профессором.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Генерал и Прокурор. Теперь Генерал у Прокурора. На следующий день.

Прокурор читает папку, принесенную Генералом.

Прокурор (закрывая папку). Это что же получается? Нас просто опять вокруг пальца обвели. Или как это понимать?

Генерал. Провайдеры говорят, что проблем, которые мы перед ними ставим, или угроз, которых мы опасаемся, не существует. Они работают строго по нашим заказам. Выполняют договоры, как они нами прописаны. У нас — в смысле, у тех структур, кто подписывал с ними договоры на обслуживание, — претензий к ним нет. Спросили их. Действительно, претензий нет.

Прокурор. Получается — угроза мнимая, и создал ее тот, кто сидит за столом. За нашим столом.

Генерал. Да, все именно так.

Прокурор. Что будем докладывать?

Генерал. Если не найдем источник, я собираюсь лично докладывать по существу. Как в папке изложено. Я ее завтра и отправлю Президенту.

Прокурор. Ты имел в виду — Контролеру?

Генерал. Нет, я имел в виду Президента. А ты можешь отправлять Контролеру.

Прокурор. Ладно-ладно, не горячись. Одно ведь дело делаем. Надо координироваться.

Генерал. Я тебе все рассказал. Ищи источник.

Прокурор. Ладно. Я, кажется, знаю, кого трясти надо.

Разговор продолжается. Свет гаснет.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Хакер, на фрилансе у всех, когда-то начинал кодировщиком в структуре Олигарха, развивавшего Сеть. Ему позвонил Лоббист. Вернее, написал. А может, передал мысли на расстоянии. Они встретились. Через час. В метро на «Маяковской». Шумно немного. Но ничего.

Лоббист. Тут волна пошла сверху про кризис во взаимоотношениях с Сетью. Слышал что-нибудь?

Хакер. Нет. У меня заказ был. Неделю ничего не слышал.

Лоббист. Мне надо часов несколько твоего времени. Разузнай, откуда куда что идет. И главное — попробуй понять, кто модерирует. Судя по всему, все не так, как кажется. Все нервничают.

Хакер. А чего они нервничают-то. Сидели бы на жопе ровно. Начальник сам все решит. От них же ничего не зависит. (Смеется писклявым смехом.)

Лоббист. Это так. Но им поставлена конкретная задача: оценить угрозу и внести предложения.

Хакер. Понятно. Ну, стандартная отписка. Угрозы большие, работаем над минимизацией ущерба.

Лоббист. В общем, не умничай. Сделаешь?

Хакер. Попробую.

Лоббист. Расценки те же?

Хакер. Ну ты нахал.

Лоббист. А что не так?

Хакер. Двойные, и в случае успеха — настоящего успеха — еще столько же. Усек?

Лоббист. Работай, деньги будут.

Хакер. Предоплату скинешь — и сразу начну.

Уходит. Шум не стихает. Свет гаснет.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Чехов и Толстой. Ясная Поляна. Пьют чай на веранде. Чехову кажется, что Толстой постарел, а Толстой вспоминает слухи о непотребных актрисах, с которыми все время якшается этот Чехов. И чего он приперся, раздраженно думает Лев Николаевич.

Чехов. Ну, как работается, Лев Николаевич? Как здоровье? Как супруга?

Толстой. Похоже, вашими молитвами все хорошо, все ладится. Визитеры только одолели.

Чехов. И меня, знаете, тоже. Работать невозможно. Даже в Ниццу уедешь — и там спасу нет.

Толстой. Вот-вот.

Чехов. Понимаете, Лев Николаевич, я тут пришел к умозаключению, что каждый пребывает в своей реальности.

Толстой. Я тоже об этом не раз думал и замечал. Мир манипулятивен и очень шаток, ибо мозги человеческие и души хлипки, мой друг. (Слеза вдруг появляется на щеке Толстого.)

Чехов (замечает это). Ну, давайте не будем удаляться так глубоко в предмет. Однако могу заметить еще, что вот эти миры — они отчасти восстанавливаются потом, а отчасти — нет. Это хорошо видно, когда посещаешь заведения для душевнобольных.

Толстой. Да, я замечал. Но меня больше интересуют не индивидуальные, так сказать, заблуждения, а групповые. Ведь вот беда тогда настоящая может свалиться на народ. (Слеза бежит по бороде.)

Чехов трясет ложкой в чашке, стоит звон.

Толстой. Вы берите варенье, Антон Палыч, ну чего вы стесняетесь. (Достает платок, шумно сморкается, вытирает лицо и бороду.)

Чехов. Да не стесняюсь я, никак нет. А понять хочется.

Толстой. Так вот, массовые заблуждения, мне кажется, будут сильно определять состояние обществ в будущем, когда принципиально увеличится скорость обмена информацией и телеграф войдет везде в обычай, как и телефон.

Чехов. Да вы, Лев Николаевич, визионер. А я все никак не могу описать приход капитализма. Одни вишни получаются.

Толстой. Пусть ваши вишни срубит кто-нибудь. Тогда дело пойдет живее.

Чехов (облизывая ложку, задумчиво глядя через запотевшее пенсне, бормочет). Может быть, может быть.

Собеседники, довольные друг другом, все больше продолжают увлекаться беседой, а мы их оставляем. Свет гаснет.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Профессор и Комсомолец. В институте у Профессора. Где-то сильно за городом. Пьют белое сухое. Хорошего производителя. Сыр тоже хороший. Фрукты Комсомольцу не очень понравились. Но это потом.

Профессор. Ну что?

Комсомолец. Похоже, вы были правы: мы не сможем долго держать картину.

Профессор. И?

Комсомолец. Победное отступление. Погоны, наверное, уже кого-нибудь взяли, выбьют что-нибудь. А мы принесем план, как уладить. Или победить. Уверен, мы договоримся с Сетью. Окажется, вы были правы. Надо было наезжать. Надо было первыми. Они зассали и отступили.

Профессор. Точно?

Комсомолец. Возможен эксцесс исполнителя. Тихий, думаю, изберет тактику сидеть ровно. Ждать, чем кончится. Генералы и прокуроры будут пытаться своим домыслам придать вид доклада по существу. Но все сведется к облегченному вздоху, когда Контролер примет решение сохранить текущие договоренности при невмешательстве иностранных сил, что означает нашу полную победу.

Профессор. Хитер бобер.

Комсомолец. Ну, за это вы меня и держите.

Профессор. Может быть, и за это. Пришли мне сейчас же письменную раскладку темы. Быстро.

Комсомолец (пишет в смартфоне). Сейчас все будет.

Разговор продолжается, но без нас. Свет гаснет.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Прокурор и Лоббист. В каком-то безликом учреждении. Бедно обставленном. Обшарпанные стены. Сидят на стульях, стоящих вдоль стены. Больше никого нет. Разговор, похоже, уже идет какое-то время.

Лоббист. Я же говорю: мои люди искали — и ничего не нашли. Никакой левой активности, никто ничего не создавал. Пакетная активность передачи данных на глубине двух недель не менялась. Значит, или что-то делали не через Сеть, либо, что скорее всего, ничего не делали.

Прокурор. Но как же так, отчего тогда все эти обвинения? Наброс?

Лоббист. Скорее всего. Другого не вижу. Сисадмины говорят, что все штатно. Провайдеры не предъявляли новых требований. Все параметры соблюдаются, мощности предоставляются, сервера загружены, скорости не падают. Вся архитектура поддерживается, как обычно. Ну, я это все уже говорил.

Прокурор. Так кто виноват-то? Ложный донос?

Лоббист. Есть еще один вариант. Кто-то проверяет реакции Системы на такие казусы. Это может делать кто угодно. Хоть Комсомолец, хоть Генерал.

Прокурор. Ладно, спасибо, не забуду, побежал.

Лоббист. В добрый путь.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Администратор Тихий и Провайдер. Орально. Через Сеть.

Провайдер. Особо обсуждать нечего, можем не съезжаться.

Тихий. Прям совсем нечего?

Провайдер. Я думаю, выбранная позиция не двигаться ни в какую сторону — самая правильная. Я по-прежнему в этом убежден. С нашей стороны не будет никаких претензий. Наши сервера работают штатно и подчиняются Системе, согласно договорам с ее доверенными предприятиями. Все параметры мы соблюдаем и пересмотра не требуем.

Тихий. А другие узлы? Оказывают на вас давление, чтобы снизить параметры? Изменить как-либо параметры в нашей зоне?

Провайдер. Такой информации у меня нет. Сеть заверила, что все штатно.

Тихий. А мавзолей?

Провайдер. Это что — проблема для вас? Если так, мы готовы взять обслуживание на себя напрямую.

Тихий. Да вроде не проблема. Даже не знаю, почему спросил.

Провайдер. Подсознание — злая штука.

Тихий. Наверное.

Провайдер. Если вопросов ко мне больше нет, я отключаюсь, пока.

Тихий. Пока.

Свет гаснет.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Контролер и Профессор. Кабинет Контролера. Контролер читает записки участников узкой группы, которую собирал два дня назад. Профессор сидит в кресле в дальнем углу.

Контролер. Иди сюда поближе, а то я и не вижу тебя совсем. Просто точка какая-то в углу. (Смеется.)

Профессор. Мешать не хотел, иду.

Контролер. В общем, смотри, что получается. Все записки в итоге говорят об одном. Общая картина сводится к тому, что это буря в стакане воды. Нет никакой активности Сети, нет изменений параметров. А есть только опасения Комсомольца. Которого, наверное, тоже ты и настропалил. Как это понимать?

Профессор (подумал: слишком ласково он на меня смотрит). Я считал, что нам нужен предлог для разговора с коллегами. Внешними. План «Б» заключался в создании долговременного информационного фона, связанного с победой над внешними силами, глобальной Сетью. Как побочный продукт плана «А».

Контролер. А как ты вообще с такими негодными средствами пустился на такую авантюру? И меня втравил? Как ты планировал обыграть Сеть в выдаче доказательств?

Профессор. Дак не нужны никакие доказательства. Просто мы, проанализировав обстановку, требуем снизить скорость передачи данных. Они не соглашаются. И тогда — большой кризис. Они соглашаются — большая победа. Вся наша шобла зассала или не поняла ваших намерений.

Контролер. Ты считаешь: мы потребуем — и они отступят?

Профессор. Ну да. И победа, и ура. Но тогда надо потребовать правду от авторов записок, а не эту херню, и честный разговор на завтрашнем совещании.

Контролер. Хорошо. Давай попробуем.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Старая или Новая площадь. Кабинет администратора Тихого. Входят Генерал и Прокурор.

Тихий. Проходите, присаживайтесь. (Подходит к ним, здоровается с каждым за руку.)

Генерал. Новые вводные, пришли посоветоваться.

Тихий. Да, я знаю.

Прокурор. Что делать будете?

Тихий. Я считаю, что мы должны решительно потребовать у Провайдера снизить скорость до нужных нам параметров.

Генерал. Понятно. А аргументация?

Тихий. Согласно вашим данным, через непрерывное увеличение скорости мировая закулиса на Западе и Востоке прямо влияет на нашу внутреннюю стабильность и устои.

Генерал. Понятно.

Тихий (Прокурору). Вы уже открыли производство расследования против неустановленной группы лиц?

Прокурор (протягивает бумагу). Вот хотел согласовать как раз.

Тихий. Ну вот и отлично. (Возвращает бумагу.) Действуйте, и побольше активности. Система должна прийти в движение. Кочегарьте по полной. Ресурсов не жалейте. Все ясно?

Молча кивают, встают и уходят. Тихий смотрит, как закрывается дверь. Свет гаснет.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Амстердам. Конференция. Зал отеля напротив королевского дворца. Контролеры Америки, Азии и Европы очно. Австралия, Африка и Антарктида по видеосвязи.

Европа. Рады всех приветствовать. Что решаем? Там, насколько нам известно, все по-прежнему. Но сформулированы конкретные параметры претензий. Они хотят контролировать скорость передачи данных в своей зоне. Если нет — они хотят дернуть рубильник. Лишить узлы питания.

Америка. Если они даже отключат энергоснабжение, это не повлияет принципиально на глобальную Сеть. Даже скорость на упадет.

Африка. Тем не менее мы должны прислушиваться к пожеланиям наших братьев и не препятствовать им в осуществлении их воли.

Азия. Да, коллеги, давайте уважать чувства и особенности друг друга. Нам не мешает, если они будут жить, как хотят. Не так ли? Я имею в виду конкретную ситуацию, конечно. Раз коллеги из Сети говорят, что на нас это никак не отразится. Давайте позволим им делать скорость такой, какая им нужна, не нарушая, естественно, общих принципов функционирования Сети.

Австралия. Мы не согласны.

Антарктида. Мы тоже. Мы должны стремиться и поощрять наращивание скоростей. Скорость — это развитие. Мы против.

Америка. Двое «за», двое «против». Мы тоже долго думали, как поступить, и на данном этапе склоняемся к мягкому выходу из этого кризиса. Но с намерением внимательно следить за последствиями. Мы — «за». Но осторожно.

Европа. Мы руководствуемся аргументами добрососедства и, несмотря на логичные аргументы Австралии и Антарктиды, склоняемся не препятствовать снижению скорости коллегами. Хотят — пусть попробуют. Мы будем внимательно смотреть… Общее решение принято. Коллеги, спасибо за обсуждение и высказанные мысли. Всем до свидания.

Продолжаются кулуарные разговоры. Нам не разобрать. Свет гаснет.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Киссинджер и Брежнев на охоте в Завидове Тверской области. Киссинджер режет колбасу, Брежнев разливает водку.

Брежнев. Ну вот скажи мне, Генри: мог бы ты так отдохнуть в своей Америке? В Техасе, скажем?

Киссинджер. Нет, конечно. Если я расскажу кому-нибудь, что мы стреляли с вышки и на нас зверя гнали егеря, кто же мне поверит. Про водку вообще молчать придется. Не поверят. Нет, Леонид Ильич, только в Советском Союзе можно так отдыхать.

Брежнев. Воля какая, а! Переезжал бы ты к нам. Вот сделаем Хельсинки, подпишем мир на века — и переезжай. Мы тебе дом построим, прям здесь, если хочешь.

Киссинджер. Лестно, Леонид Ильич, но все-таки я у себя как-то привык. Потом и дел еще много в разных местах. Вы же вот тоже покоя не даете.

Брежнев. Смирнее нас не найдешь. Я же вижу, как ты мучаешься в Китае или на Ближнем Востоке. С нами-то легко и просто. Выпить и поговорить.

Киссинджер. Да, вы душевные и необязательные. Превосходное сочетание. За это вас все и любят.

Брежнев. Вот Олимпиаду проведем — весь мир увидит нашу доброту. Ты не сиди, давай допивай, освобождай посуду. Водка-то греется. Так нельзя. Не по-людски.

Киссинджер. Вот-вот, не по-людски. Отличное выражение. Для всего подходит.

Брежнев. Мы, коммунисты-ленинцы, не стесняемся своей простоты и близости к народу. Мы Принстонов не кончали.

Киссинджер. Я из Гарварда. Впрочем, это не важно. Нам нужно что-то совместное. Какой-то глобальный долгоиграющий проект. А то мы чуть что — и в окопы. Надо что-то объединяющее.

Брежнев. Космос, что же еще. Давайте космос. Надо развивать космическую связь. Я, правда, плохо представляю, что это, но красиво звучит, а? Генри, ну не спи, ты опять не допиваешь, нехорошо.

Киссинджер. Да-да, я помню. Я устал немного, Леонид Ильич. Может, вздремнем часок?

Брежнев. Ты тогда давай вздремни, а мы пойдем пока подкормку проверим и с егерями поговорим.

Киссинджер ложится на раскладушку. Брежнев в болотных сапогах и зимней шапке-ушанке, импозантный и энергичный, с группой товарищей идет к оборудованному месту для подкормки лосей.

Свет постепенно гаснет

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Сочи. Резиденция. Зал совещаний. Администраторы, Генерал, Прокурор за столом ожидают Контролера.

Входит Контролер. Все встают.

Контролер. Сидите. У нас сегодня один вопрос. Взаимоотношение с Сетью. Я прочитал ваши новеллы. Они все сходятся с данными разведки. Следовательно, мы все смотрим в правильном направлении и понимаем угрозы. Прошу высказываться.

Администратор Тихий. Вы правильно сформулировали. Угроза, исходящая от Сети, беспрецедентна, она может привести нас к потере управляемости. В связи с этим следует четко ограничить сферу компетенции Сети.

Администратор Комсомолец. Я поддерживаю общую позицию и должен ответственно заявить, что в случае отключения Сети мы справимся своими ресурсами, которых у нас накоплено в последнее время достаточно. Мы имеем мощности для хранения данных, для их передачи и для поддержки функционирования всевозможных так называемых приложений и сайтов.

Генерал. Все выглядит так, как вы и сказали. Провайдеры, очевидно, что-то затевают и пользуются всесторонней поддержкой внешних узлов Сети и мировой закулисы. На этом фоне наша нечеткая позиция будет выглядеть слабостью и неуверенностью.

Прокурор. Согласен. Мы открыли производство по ряду уголовных дел о превышении полномочий и подрыве безопасности на критически важных объектах инфраструктуры против неустановленного круга лиц. Энергично приступили к расследованию десять прокурорских бригад. Уверен, мы быстро реализуем все мероприятия.

Контролер. Итак, мы собираемся объявить Сети о недопустимости действий. И требуем устанавливать скоростной режим транспортировки пакетов данных согласно нашим распоряжениям. Все согласны?

Все. Да, это правильное решение, и мы его поддерживаем.

Контролер. Тогда я приказываю главному администратору донести нашу позицию и получить немедленный ответ на наши требования.

Администратор Тихий. Понятно.

Контролер. Если больше желающих выступить по повестке нет, все свободны.

Приглашенные встают и выходят в полной тишине. Контролер смотрит им вслед.

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

Сцена поделена на четыре части. В одной администратор Тихий выпивает со Стеллой в их любимом баре.

В другой Ленин рассказывает что-то Троцкому. В третьей Профессор и Контролер беседуют. В четвертой Провайдер взаимодействует с Сетью. В каждый момент горит свет в одной из подсцен, остальные скрыты темнотой, и только в финале освещаются все.

Тихий. Игра в имитацию. Все подстроились моментально. Гибкость Системы в очередной раз. Ничего нет — и всё есть. Прям как у большевиков в 17-м.

Стелла. Ты имеешь в виду, что весь кейс был изначально подстроен?

Тихий. Уверен, что так.

Стелла. Ну, ты же знаешь правило: если красиво — значит, так не может быть.

Тихий. Правило знаю. Но это так и есть. Красиво и беспонтово. Ибо непонятно, для чего.

Ленин. Все получилось. Любая идея способна свалить Систему в штопор, но беспринципность ее позволяет выживать даже в кремнии.

Троцкий. Они просто молодые и злые, как мы когда-то.

Ленин. Нет, они не злые и не молодые. Они беспощадные и бесцеремонные.

Профессор. Полная победа. Я слышал, Сеть полностью приняла наши условия, а мировая закулиса палец о палец не ударила, чтобы ей помочь с нами.

Контролер. Да, все так. Но меня терзают смутные сомнения. Как-то все очень легко. Странно.

Профессор. Да ладно. Наслаждайтесь. Одержана важная победа. И все знают, кем.

Провайдер. Я действовал, как вы и хотели. Поступили требования. Я ответил: да, всё выполним.

Сеть. Отлично. Я уведомила контролеров других узлов о разрешении кризиса. Все довольны.

Провайдер. Но что же все-таки со скоростью? Будем реально снижать?

Сеть. Зачем? Кроме нас, никто не знает, какая она.

Провайдера стал бить озноб. Это смеялась Сеть. Вся сцена освещена. Герои смотрят в зал. Звучит песня. А в ней такие слова: «И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!»

Занавес