Князь Милославский
Степан Степаныч страдал неким раздвоением личности. Так он сам считал. Он был то Шариковым, когда по телевизору показывали «Собачье сердце», то Бегемотом, когда показывали «Мастера и Маргариту». Он всегда хотел быть каким-нибудь животным — с приключениями.
Поначалу с фантазией было мелковато. Но потом… Потом он нашёл Булгакова. И дни полетели стрелой. Во время глубоких приступов, когда удавалось надолго перевоплощаться, Степан Степаныч таких видов видывал, что не всё мог рассказать, а когда сам вспоминал, шерсть на нём вставала дыбом. Тяжело быть одновременно кошкой, собакой и человеком. Это, знаете ли, требует труда.
Впрочем, работы Степан Степанович не боялся: он был столяром-краснодеревщиком и в человеческую смену делал такие вещи, что к нему всегда была очередь. Граждане очень дорожили знакомством с ним и терпеливо переживали его состояния. Рассказывали друг другу о похождениях его с восторгом. Любили они Степан Степаныча. И он их тоже. Поэтому щадил и защищал в своих походах, когда узнавал о надвигающихся бедах.
Однажды собака и кот завели его слишком глубоко, и где-то там, в глубине, кто-то невидимый сказал ему:
— Ты, Степаныч, задрал уже меня своими похождениями, нервируешь Бегемота и Шарика — они вон опять в лифте нассали. Лучше обрати внимание на Милославского: он тебе духовно намного ближе. Он тоже столяр.
Степан Степаныч совету внял и пошёл в кино, потом на спектакль, а потом и в библиотеку. Загрузив подкорку, поменял сценарий и стал блуждать по Руси в образе монаха-передвижника. Ну, там шкатулки разные узорами покрывал. Потом встретил ребят из «Пикника на обочине». Солоницын научил его сталкерству — настоящему, а не как он до этого.
Пошли они вместе по уездным кремлям да палатам. Много добра набрали. Степаныч еле дотащил. Неделю работать потом не мог — руки болели. Клиенты очень переживали. Просили больше тяжести не носить.
Какие тяжести? Нет у меня никаких тяжестей. И Солоницын куда-то пропал. Непруха какая-то пошла после этого Жоржа Милославского. То обвинения в переписывании истории, то забирают в милицию за подделку культурных ценностей. Я им клянусь, что сам выторговал у Ивана Грозного, — а они смеются. Обидно прям, плакался Степаныч знакомым столярам. Прям за человека не считают.
Столяры переглядывались, но вслух поддерживали и осуждали.
***
Однажды его в очередной раз осматривал профессор — маленький такой, хрупкий, вкрадчивый. Смотрит он на Степаныча и потом спрашивает:
— А кто, — говорит, — вам рассказал про глобальные планы переустройства Вселенной?
Степан Степаныч весь подобрался и отвечает:
— Первый раз слышу о таком. Мы люди маленькие, откуда нам знать.
— Ну как же, — говорит профессор. — Вот текст, подписанный Милославским, на имя высших сил. Вот высшие силы прочитали и спрашивают вас: кто вам это всё рассказал?
Степан Степаныч замялся:
— А что — там что-то не так? Неправильно?
— Да нет, — говорит профессор, — слишком правильно. Отсюда и вопрос: откуда у краснодеревщика такие мысли, а главное — выводы?
— А какие там выводы? — промямлил Степаныч.
— Гнать всю существующую элиту, которая ведёт мир к погибели и голоду. Существующая политика лидеров государств истощает и без того скудную биосферу и ведёт планету к краху. Пролетариев давно нет, но объединяться надо!
— Красиво, — заслушавшись, сказал Степаныч.
— Откуда это?
— Это мы с ребятами ходили на территорию, где раньше жили инопланетяне. Это они своими лучами нас просветили. Это всё они — инопланетяне.
Тут у Степаныча начался припадок.
Ушёл от ответа, подумал профессор. Опытный кадр, трудно с ним будет.
***
Они шли по степи, потом по лесу, а теперь пустыня, усеянная огромными валунами, бесконечно лежала между ними.
— Вот некоторые считают, что это ледники шли и разрушили горы. Но наши специалисты давно доказали, что это следствие взрывов звездолётов космических сил, когда они уходили от погони динозавров, остатки которых теперь обитают в Марианской впадине, — сказал, оглянувшись на Степаныча, Шурик — белобрысый мальчуган, с которым они познакомились у профессора и теперь шли рыбачить. Но, видно, заблудились.
— А ты откуда знаешь? — спросил Степаныч.
— Читал, — весомо сказал Шурик. — Я с детства читаю всё подряд.
— А! — сказал Степаныч. — Теперь понятно.
— Ты познакомишь меня с ребятами, которые тебя в запрещённые места водили? — спросил Шурик. — Хочу тоже облучиться.
— Обязательно, — сказал Степаныч. — А ты кто? На Буншу вроде не похож. Чего ты лезешь везде?
— Я — Шурик. Мы познакомились у профессора.
— А рыба где обещанная?
— Сейчас всё будет. Ты вот всё знаешь — скажи: эти войны блядские когда-нибудь кончатся?
— Нет, — сказал Степаныч. — Эти войны — до самого низа.
— Как это?
— А вот так: куда ни кинь — всюду клин.
— Это ты как столяр сейчас говоришь?
— Не надейся. Это я тебе, дураку, как человек разумный говорю.
— Главное — чтобы лучше не было, — улыбнулся мальчик.
— Вот это правильно. Значит, ты понял, — сказал Степаныч. И, забросив спиннинг, спросил, повернувшись: — Ты динамит взял?
— Не, я так не рыбачу.
— А мы что, рыбачим? Опять всё перепутал.
— Ты поосторожней давай, — сказал мальчик. — А то ты скутер перевернёшь: всё время то туда, то сюда наклоняешься.
Приехали, подумал Степаныч.
Нет ещё, подумал мальчик. Когда приедем, ты удивишься.
***
Три, потом два, потом один. Зачем так стучать, Степаныч не понимал, но ритуал выполнял. Он пришёл в гараж к своему старому приятелю. Приятель в прошлом был из конторы глубокого бурения, но гараж выглядел как конспиративная квартира.
Зачем стучать, если у Петра Петровича всё на камерах?
Защёлка щёлкнула. Степаныч повертел на языке фразу — «защёлка щёлкнула». Старость, подумал он в результате. Мелодрама.
Он толкнул тяжёлую дверь. Пётр Петрович был внизу, в «яме».
— Спускайся! — крикнул он.
Степаныч полез вниз. Обнялись.
— Редко заходишь, — сказал Пётр.
— Дела, — в тон ему ответил Степан.
Они были одногодки. Два лысых хрыча.
— Садись.
Сели.
— Под меня копают, — сказал Степаныч.
— Под всех копают.
— Под меня вот прям сейчас и глубоко. Мальца какого-то подослали. Такого простого.
— Ну, сейчас со сложными туго. Где их взять?
— Малец с ходу предложил идти в заколдованные места, — Степаныч рассмеялся.
— Это плохо, — не поддержал смех Петрович.
— Почему? Объясни.
— Потому что ты хочешь донести повыше свою озабоченность, они испугались и снизили порог входа.
— Что делать?
— Да ничего.
— Развлекаться котом и собакой?
— Ну да. Не такие, как ты, развлекались — и ничего.
— А если я сойду с ума?
— Ты? — Пётр Петрович посмотрел на Степаныча, не мигая. — Вряд ли.
— А я вот не уверен.
— Ну ты же пробовал — видишь, не получилось, раз ты здесь.
— Вести мальца?
— Веди.
— Куда?
— Сюда и веди. Мы быстро поладим, увидишь. Выпьем чего-нибудь?
— Не стоит, я пойду.
Степаныч выбрался из подвала и захлопнул за собой дверь.
Может, всё-таки Милославским сгинуть у опричников, думал Степаныч, шагая по бульвару.
Где это я? — вдруг встрепенулся он. И сразу успокоился.
Таксист вёз его то по Тельмана, то по Маркса.
Немцы кругом, думал Степаныч. Откуда они только берутся? Вот возьмите хотя бы Канта. Ну зачем, зачем эта вещь в себе? Она и так во мне. Я и так, и эдак. И кошкой, и собакой. Недавно вот был и динозавром.
— С вас три пятьдесят, князь, – сказал таксист.
— Князь? – удивился Степаныч.
— Вы же князь Милославский? Я вас в кино видел.
Приехали, подумал Степаныч.
— Приехали, – сказал таксист.